Турбулентность
Шрифт:
Он сидел и ждал, пока водитель сделает, что нужно, и они смогут ехать дальше. Он думал о Сабине, женщине во Франкфурте, с которой он как бы встречался. Незаметно для себя они завязали такие условные отношения, которые до недавнего времени, казалось, устраивали его. Однако с некоторых пор он все чаще задумывался, чем она занимается, когда его нет рядом. Такая перемена – от состояния, близкого к безразличию, до его теперешнего состояния, когда он звонил и писал ей все чаще и чаще, просто чтобы убедиться, что она одна, – случилась с ним почти неощутимо в течение пары недель. Он взглянул на наручные часы. Был ранний вечер. Заходящее солнце светило сквозь
Вернер заметил, что вблизи такси собралась небольшая толпа и люди что-то кричали. Он выглянул из окна, пытаясь понять, что происходит, но ему было плохо видно, так что он открыл дверцу и встал одной ногой на асфальт. На дороге валялся мопед, покореженный. Однако никто не смотрел на него. Все столпились, насколько мог заметить Вернер, вокруг неподвижно лежавшего на нагретом асфальте молодого человека в голубой футболке. Появился полицейский в форме военного образца, который принялся отстранять толпу и задавать вопросы. Очевидно, больше остальных его интересовал таксист, и Вернер снова взглянул на часы. Если это затянется, ему придется попытаться найти другое такси. За ними образовывалась пробка, медленно продвигавшаяся сбоку. Ветви пальм зашумели под порывом ветра с океана. Вернер услышал, как кто-то сказал «Il est mort» [5] , какой-то зевака с краю толпы, который ушел куда-то, ушел своей дорогой.
5
Он мертв (фр.).
У Вернера тоже была своя дорога.
Он задумался, что же ему делать.
Это было кошмарно, с одной стороны, беспокоиться о том, что он может опоздать в аэропорт, когда на дороге валялся мертвый мальчишка.
Вернер подумал, что он впервые в жизни видит рядом с собой мертвое тело. Не то чтобы он отчетливо видел его. Он видел только неподвижные конечности, но не видел лица, глаз. На асфальте было темное жидкое пятно – оно казалось слишком темным для крови, но судя по всему, это была именно она.
Солнце висело низко, и через дорогу пролегли длинные тени.
Полицейский напористо задавал вопросы таксисту. Возникли еще несколько полицейских.
Вернер еще раз взглянул на пляж. Он ненавидел пляжи. Вдалеке массой белой взвеси в вечернем воздухе виднелся прилив океана.
Когда ему было пять лет, его родная сестра, Лизль, утонула в море.
Его самые ранние воспоминания в жизни были связаны с тем днем – он помнил, как ходил, охваченный жутким, безумным ужасом, между зонтиков от солнца и шезлонгов, и отец до боли крепко держал его за руку. Горячий песок обжигал ноги, но он был в таком шоке, что молчал об этом, пока отец таскал его за собой едва ли не волоком. Это случилось на одном из маленьких курортных пляжей на морском берегу, на северо-востоке Италии. Этот курорт был популярен среди семейных отдыхающих с маленькими детьми, потому что вода там была такой мягкой и мелкой – можно было отойти от берега на несколько сотен метров, и вода держалась по пояс.
Вернер не мог с точностью сказать, какие картины в его голове были реальными воспоминаниями о том дне, а какие сложились из того, что ему рассказали потом. Вероятно, бо`льшую часть он додумал из того, что ему рассказывали, хотя он не помнил, чтобы хоть кто-то говорил ему об этом, как и вообще почти не помнил таких
У него засело в памяти, как они с отцом мечутся по горячему песку, пока кто-то что-то объявляет через громкоговоритель – женский голос, говоривший по-итальянски, разносясь в воздухе металлическим эхом. Он догадывался, что этот голос, вероятно, говорил что-то о том, что пропала Лизль, потому что тогда он, видимо, и сказал отцу: «Надеюсь, Лизль не пропала, потому что я люблю Лизль».
Через несколько лет после этого он услышал, как отец рассказывал кому-то о том, что он сказал это. Конечно же, он не помнил, как он «любил» Лизль, и с трудом представлял, что он понимал под этим словом. Он знал как факт, что был практически неразлучен с ней четыре года своей жизни, и это было странно, поскольку теперь он не мог припомнить ни единой картины из тех лет, ничего из того, что в действительности делала его сестра.
Больше он никогда ее не видел.
Когда они пришли домой, он с удивлением обнаружил, что в их общей комнате пропала ее кроватка.
Но по-настоящему он понял гораздо позднее, что больше никогда не увидит ее.
И также гораздо позднее он понял, что его родители уже никогда не будут прежними.
Другими словами, несколько лет, пока он был ребенком, он считал возможным вернуться к прежней жизни – что Лизль каким-то образом к ним вернется и все будет как раньше. Трудно было сказать, в какой именно момент к нему пришло осознание, что этого никогда не случится, что такое положение вещей будет длиться вечно.
Он снова взглянул на часы. Ему нужно будет найти другое такси. Он вышел на обочину и стал голосовать.
Солнце садилось, и муэдзины заводили свое пение. Каждый раз сперва раздавался статический треск, а потом звучал голос, тянувший долгие, протяжные слоги: «Аллах-акбар».
Он опоздал в аэропорт на полчаса. Он извинился и сказал капитану, который уже вел наружный осмотр самолета, что потом объяснит ему, что случилось.
Они закончили осмотр вместе и поднялись по приставной лестнице в самолет, старый грузовой «МакДоннелл Дуглас», имевший необычную конструкцию с третьим двигателем на хвосте. Вернер был пилотом. Достигнув конца взлетной полосы, он подождал разрешения на взлет. Голос в его наушниках произнес:
– Люфтганза, карго-8262, полоса один, взлет разрешаю.
– Взлет разрешаю, – повторил Вернер, – полоса один, Люфтганза, карго- 8262.
Двигатели разогрелись до высокого гудения, а затем дали тягу, и самолет начал движение. Он набирал скорость, пока не развил 278 км/ч, и тогда поднялся в воздух. Вернеру всегда нравилось думать о том, что в этот момент самолет не может не взлететь, что ничто не в силах удержать его.
Под носом у него заскользил океан. Голубой изгиб планеты. Два часа спустя они по-прежнему обгоняли ночь. Однако ночь двигалась быстрее, и нагнала их где-то над Атлантикой. Небо пламенело над западным горизонтом. Океан замерцал, когда в него погрузилось солнце.
– Теперь держите связь с Атлантико, – произнес голос авиадиспетчера, все еще дакарского.
– Спасибо, – сказал Вернер. – Спокойной ночи.
Капитан, сидевший рядом с ним, указал на океан, почти растворившийся в темноте, и что-то сказал. Там, где они летели, в одиннадцати километрах над водой, еще сохранялся слабый свет. Вернер думал, что в Дакаре уже была ночь. И во Франкфурте уже была ночь.
– Вон там он упал, – говорил капитан.
– Кто? – спросил Вернер, блуждая в своих мыслях.