Турист
Шрифт:
— Ты ещё предложи уплатить мой долг, — почему-то разозлился Сикейрос, и это было тоже первый раз за всё время нашего знакомства. — Это не твое дело и не твоя жизнь, не лезь в это болото. Улетай поскорее отсюда и забудь всё, что здесь видел, как страшный сон.
Мне стало обидно. Хорхе другими словами сказал то же самое, что Джулес при нашем первом знакомстве. Но ведь я живу здесь, с ними. Мне, наверное, безумно повезло, что я так быстро здесь устроился. И я старался влиться в их компанию — как существо социально зависимое, я тоже нуждался в общении. Неужели Хорхе думает, что я боюсь?
— Как знаешь.
Я не стал злиться на него. Гораздо
— Береги себя, — как можно ровнее сказал я, прощаясь с ним у автобуса. Сикейрос не ответил, забираясь внутрь.
Я взглянул на часы, дожидаясь своего автобуса. Хорхе уже уехал, и стало неожиданно одиноко. Опершись спиной о железный столб, я задумался. Работа съедала всё время, все силы и весь мозг. Я уже ни о чем не думал, ничего не желал, и чувствовал себя с каждым днем всё хуже. Наверное, проснулась ностальгия, потому что мне становилось душно в этом городе. Кому я здесь был нужен? Дома — родственники, близкие, друзья и знакомые. Здесь я один. Случись завтра со мной что, подловит ли меня местная банда на улице или пырнут ножом в баре — кто вступится за меня? К кому обратиться за помощью? Да никому я здесь не нужен. И я теперь совершенно не понимал тех авантюристов, кто искал счастья на чужой земле.
— Олег.
Я даже вздрогнул, настолько неожиданным был голос, зовущий меня без всякого акцента на родном языке.
— Маркус… — я протянул руку, осторожно пожимая лопатообразную ладонь кубинца. — Давно не виделись.
Бородач кивнул, глядя сквозь меня. Я снова напрягся — не то чтобы я боялся капитана местной баскетбольной команды, просто день не задался с самого утра. Я уже не знал, кому из людей верить.
— Расслабься, — не меняя ни позы, ни интонации, сказал Маркус. — Я не из тех, кто разговаривает, а потом бьет. Я не говорю с теми, кого собираюсь убить.
Я неуверенно усмехнулся.
— Это радует.
— Плохо выглядишь. — Наконец-то тяжелый взгляд сконцентрировался на мне, и я как-то инстинктивно застегнул воротник куртки. Среди всех знакомых мне в Чикаго лиц я терялся только рядом с этим кубинцем. — Не удивлен. «Потерянный рай» не то место, которое сделает тебя лучше.
Я пожал плечами и кивнул.
— Хочу уйти оттуда, — неожиданно выдал я.
— Только сделай это поскорее, — без всякой паузы, точно ждал от меня этого, сказал Маркус. — Пока тебя не втянули в ад, у тебя ещё есть шанс.
Что-то в его интонации убедило меня. Сразу, на месте. Кубинец был странным человеком, нелюдимым и опасным, но не сделавшим мне пока что никакого зла. И я ему верил.
— Приходи сегодня на баскетбол. Тебе везет, но у тебя совсем нет опыта. Я научу тебя играть.
— Спасибо, — искренне поблагодарил я. Маркус, наверное, и не подозревал, как сильно я нуждаюсь в общении хоть с кем-то. — Я постараюсь.
— Тогда до вечера, — кубинец пожал мне руку и медленно отошел. Почти в этот же момент прибыл мой автобус, и я забрался в него вместе с прочим рабочим людом.
Я люблю компьютеры. Нет, правда, на эту работу я всегда ехал почти как на праздник. А сегодня, окончательно убедив себя в том, что в конце этой недели уволюсь у Сандерсона, я был почти весел.
Я вышел на своей остановке и пересел на метро. На душе после разговора с кубинцем было радостно и спокойно: скоро я уволюсь из клуба, и уже через месяц буду собираться домой. С деньгами и с массой новых
Я уже вышел со станции метро и легким пружинистым шагом шел по улице, когда чья-то жесткая ладонь хлопнула меня по плечу, и уверенный громкий голос поприветствовал меня.
— Привет, ботаник!
— Привет, Кира, — улыбнулся я. Начальница была одета в короткую курточку цвета хаки и такие же штаны, заправленные в армейские ботинки. Я невольно загляделся на её подтянутую, крепкую фигуру, и смуглое лицо, обрамленное копной черных курчавых волос. Она была красивой женщиной, мисс Каррера, даже несмотря на показательно-наплевательское отношение к собственной внешности. Побитая жизнью, уставшая, загнанная, но всё ещё красивая.
— Ты цветёшь и пахнешь, ботаник! Хорошее настроение?
— Можно сказать и так, — не стал скрывать я. — Есть надежда на светлое будущее.
— Надежда… — протянула испанка в третьем поколении, шагая со мной в ногу, как солдат. — Хорошее слово. Знаешь, у меня было много надежд, ботаник. Всю жизнь, считай, только надеждами и жила.
— Это как?
— Мечтала о богатстве и о чуде, — хмыкнула начальница, поправляя сползавший рюкзак. Проходивший мимо панк задел её плечом, и женщина обернулась, зло меряя раздраженного неформала взглядом. — Какого хрена, ублюдок? Что?! Что смотришь, урод?! Пошёл ты! — уже обернувшись ко мне, продолжила, — единственная моя осуществившаяся мечта, русский — это колледж. Я всё-таки закончила его. В прошлом году. Нечем гордиться, мне тридцать три, и я только получила образование. После школы мне пришлось работать долго и тяжело — родители настояли, чтобы я начала самостоятельную жизнь, и выселили из дома. Они были правы, самостоятельная жизнь многому учит. Чаще — плохому. Но я выжила, — Кира гордо посмотрела на меня, — мне приходилось работать официанткой, продавцом, уборщицей, даже грузчиком. Я уже не помню, сколько работ я сменила. Но я скопила себе на образование.
— Вот видишь, — неуверенно сказал я, — мечты всё-таки исполняются.
— Если за каждую мечту нужно платить такую цену, — немного хрипло рассмеялась Каррера, — то лучше вообще не мечтать. Знаешь, ещё я мечтала о большой любви, когда была молодой и глупой. Знаешь, к чему я пришла, переспав с шестью мерзавцами, каждого из которых считала прекрасным принцем? Любви нет, русский! Это красивая сказка, придуманная для того, чтобы мы не вымерли.
— Любви нет для тебя, — ответил я. — Потому что ты в неё не веришь. Но любовь чистая, добрая… любовь родителей к детям, любовь мужчины и женщины, которые всю жизнь жили друг для друга…
— Меня тошнит от тебя, ботаник, — Каррера презрительно дернула щекой, и я быстро заткнулся. Ссориться с человеком, который не готов слушать, мне не хотелось. Тем более если этот человек был моим начальником — казаться умнее неё было бы дурным тоном. — Любовь родителей к детям? Хочешь сказать, мать твою, что мои предки меня любили? Тогда почему выгнали на улицу в восемнадцать? И они хотят сейчас возобновить со мной отношения, звонят — а какого хрена, собственно? Что я им должна? Я только выбралась из этого дерьма, и меня совсем не тянет возвращаться в него снова. Дети! Знаешь, русский, в доме, где я снимаю квартиру, нет ни одного ребёнка — потому что там живут одни голубые и лесбиянки. И никто от этого не страдает! Всё нормально, без всякой любви!