Тварь
Шрифт:
– Это он? – спросил Мэннинг. – Это кальмар?
Трос дрожал, с него стекала вода, Дарлинг ощупывал его пальцами.
– Я не могу утверждать, мистер Мэннинг, но я скажу вам вот что: любое существо, достаточно сильное, чтобы проволочить на расстояние полумили многослойный трос вместе с тремя швартовыми буями, каждый из которых рассчитан держать на плаву полтонны, и способное потопить их на такую глубину, что два из них лопнули, – это, конечно, огромный сукин сын. – Дарлинг нагнулся над бортом и продолжал: – Но я не могу сказать, там он еще или нет.
– Он был подцеплен на крюк, – сказал Тэлли. – Он там. Он не может разорвать такую проволоку или погнуть крюки.
– Никогда
Затем Дарлинг попросил Шарпа:
– Возьми нож, Маркус, и води по нему оселком, пока он не станет острым как бритва, а затем вернись сюда и стань рядом со мной.
Шарп отправился в каюту, Тэлли последовал за ним и принялся заправлять видеокамеру.
– Нож, капитан? – спросил Мэннинг. – Для чего?
– Если это действительно чудовище, если оно достигает хотя бы половины таких размеров, каких, по словам дока, оно может быть, и если в нем осталась хотя бы искра жизни, я собираюсь перерезать трос и оставить ублюдка в покое.
– Вы не сделаете ничего подобного. По крайней мере, пока я не выстрелю в него.
– Ну, это мы посмотрим.
– Конечно, посмотрим, – заключил Мэннинг и направился в каюту.
Тэлли установил треногу на крыле ходового мостика, пристроил к ней видеокамеру, а Мэннинг занял место у поручней; его винтовка, которую он держал у груди, была заряжена обоймой из тридцати патронов. Внизу Дарлинг управлял лебедкой, а Шарп пропускал трос на пластиковый барабан.
Когда барабан был заполнен наполовину, Дарлинг подергал трос. Затем он остановил лебедку, намотал трос на руку и потянул его.
– Он ушел, – бросил Вип. – Если вообще был там. Сейчас его нет; на этом тросе нет ничего, кроме самого троса.
– Этого не может быть, – возразил Тэлли.
– Через минуту узнаем, – сказал Дарлинг и снова запустил лебедку.
– Значит, он не был подцеплен на крюк.
– Вы хотите сказать, что он тянул эти буи вниз просто ради спортивного интереса?
Показались первые зонтиковые снасти, и Шарп поднял их на борт. Приманки были на месте, целые и невредимые. Через минуту подняли вторую снасть, затем третью. Никто не притронулся ни к одной из них.
Когда появился четвертый зонтик, Шарп поднял руку и Дарлинг замедлил движение лебедки.
– Господи! – проговорил Шарп, доставая снасть. – Как будто ее переехал поезд.
Снасть была раздавлена, проволока туго закручена вокруг троса. С тросом и проволоками сплелись кусочки белого мышечного волокна. Две наживки были нетронуты, они все еще болтались на крюках, но остальные исчезли, и от крюков не осталось ничего, кроме пары дюймов изжеванного ствола.
Камера Тэлли работала беспрерывно, его глаз был прижат к видоискателю. Дарлинг подержал один из крюков перед камерой.
– Их невозможно разогнуть, да? Невозможно переломить? Смотрите, док, тот, кто находится там, внизу, не просто разогнул их, он их откусил.
Шарп подобрал со снасти несколько белых волокон, и они оставили едкую вонь на его пальцах. Он поморщился и вытер ладони о брюки.
– Это архитеутис, – воскликнул Тэлли. – Это запах аммиака. Он оставил нам свою визитную карточку.
Он выключил камеру.
– Разве от других животных не воняет аммиаком? – спросил Дарлинг.
– Не так сильно, как от архитеутиса. Это как бы его подпись и главное основание для наших – хоть каких-то – знаний о нем. Никто не видел ни одного живого архитеутиса. По крайней мере, в этом столетии, за исключением единственного случая, когда
– Послушайте, док, – проговорил Дарлинг. – Вы или сошли с ума, или хитрите с нами. Поймать на крюк гигантского кальмара невозможно. Его невозможно поймать при помощи подводного аппарата. Тогда скажите, ради бога, каким образом вы думаете изловить его?
Тэлли заявил:
– Живыми существами управляют два примитивных инстинкта, капитан, не так ли? Один из них голод. А какой второй?
Дарлинг взглянул на Шарпа, тот пожал плечами:
– Не знаю. Секс?
– Да, – подтвердил Тэлли. – Секс. Я собираюсь изловить гигантского кальмара при помощи секса.
45
Ящики Тэлли были пронумерованы, и он внес подробное описание их содержимого в таможенную декларацию. Теперь он заглянул в этот список и с помощью Шарпа и Дарлинга рассортировал ящики и разложил их на кормовой палубе в строгом порядке.
Мэннинг стоял в стороне и пристально разглядывал воду. Дарлингу казалось, что американец сводил все свое существование к одной мысли, имеющей одну направленность, при этом он отбрасывал все наслоения социальных установлений и сосредоточился только на одном неудержимом побуждении – убить. В прошлом Дарлинг встречал таких людей – людей, потерявших всякие представления о безопасности; на судне не было ничего опасней, чем они.
Когда Тэлли удовлетворился расположением своих ящиков, он подозвал Дарлинга и Шарпа к длинному алюминиевому ящику размером с гроб, который закрывался на защелкивающиеся замки. Тэлли открыл замки и поднял крышку.
– Признайтесь, – сказал он, – разве это не самая сексуальная штука, какую вам приходилось видеть?
То, что было уложено в пенопласт, показалось Дарлингу похожим на шестифутовую кеглю, сделанную из какого-то нового вида пластмассы и окрашенную в ярко-красный цвет. Сотни крошечных крючков из нержавеющей стали свисали на шарнирах по всей длине предмета, а на верхней части было вделано трехдюймовое кольцо из нержавеющей стали.
Тэлли поднял этот предмет за кольцо и передал Дарлингу. Устройство весило не больше десяти фунтов, а когда Дарлинг постучал по нему, то послышался глухой звук.
– Я сдаюсь, – признался Вип и передал предмет Шарпу.
– Это гениально, абсолютно гениально, – заявил Тэлли.
– Очевидно, да, – согласился Дарлинг. – Но в чем состоит гениальность?
Тэлли забрал устройство у Шарпа и, взяв за оба конца, держал перед собой.
– Считайте это, – начал он объяснение, – телом, головой и торсом архитеутиса, тем, что мы называем мантией. Как правило, тело гигантского кальмара – независимо от вида, будь то dux, japonica или sanctipauli – составляет около трети всей его длины. Поэтому данный предмет представляет собой животное, общая длина которого, включая руки и щупальца, составляет восемнадцать или двадцать футов.