Твардовский
Шрифт:
Юзеф Игнаций Крашевский
Твардовский
Крашевский Иосиф Игнатий
Твардовский
Повесть из польских народных сказаний
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
О том, каким образом на отца Твардовского напали разбойники, и что из этого вышло
В одну из темных летних ночей, какие часто случаются в августе, ехал в окрестностях Подгоржа [1] – сказала она, входя в комнату и низко
Вместо ответа Твардовский сунул ей в руку щедрую милостыню. Старуха едва верила глазам своим и посматривала то на деньги, то на Твардовского. "И это все мне?" – спросила она его наконец.
– Все, но не даром. Ты должна сослужить мне службу.
– Уж не помолиться ли за тебя? Уж не лекарства ли тебе какого нужно? – продолжала она и тут же принималась отрицательно покачивать головою. – Нет, за этим бы ты не позвал меня. В молитву ты не веришь, а всякого лекарства вдоволь у тебя самого.
– Не отгадаешь, о чем я хочу просить тебя! – сказал Твардовский, которого начинала тешить болтовня старой Кахты.
– Подай мне руку. А! Сердечная зазнобушка! – сказала она, рассматривая ладонь поданной ей руки. – Небось, отгадала.
– Отгадала!.. Ну, теперь таиться мне перед тобою нечего. Дело вот в чем: ты должна отнести вот это (Твардовский подал ей запечатанное письмо) в дом пана Станислава Порая и отдать прямо в руки воспитанницы его, Ангелики.
– Ну, трудненько мне будет это сделать, – отвечала Кахна. – Скорее взялась бы я доставить письмо фрейлинам старой королевы, чем пани Ангелике. Горда, горда, что твоя королева; чай и не подпустит к себе, да еще, пожалуй, проводит так с лестницы, что и костей потом не пересчитаешь. Впрочем, попытаться, пожалуй, я попытаюсь.
– Не бойся; ручаюсь тебе за успех; шепни только, что послана от меня. Но смотри, чтоб тебя никто не видел, кроме нее, чтоб никто не знал о твоем визите.
– Будь спокоен, не в первый раз мне исполнять такие просьбы. Бывали и мы молоды, знаем, как повести дело. Теперь только под старость вырос у меня горб; а было время, посмотрел бы ты на Кахну, молодую и пригожую. Теперь под старость пришлось помогать людям – и то слава Богу; сама не пью, зато смотрю, как другие пьют. Нечего хвастать, а спроси всех, другой Кахны не найдешь не только во всем Кракове, да и в целой Польше. Знают меня и не брезгуют безобразною старухой: не один паныч поцеловал меня за добрую весточку. Будь спокоен, отдам письмо панне Ангелике или не будь я Кахна!
– Только, ради Бога, будь осторожна с ней; ты знаешь, какая она гордая, – говорил Твардовский.
– Знаю, знаю, будь спокоен. Ведь птичку узнают по перьям, а человека по взгляду; наши сестры везде одинаковы, хоть снаружи и разнятся, как простое яйцо от свяченого, а разбей яичко – внутри все одно, что у крашеного, что у некрашеного.
– Ладно, пани, ладно; ну, отправляйся же с Богом!
XXVII
О том, какой был ответ панны Ангелики
Можно себе представить, с каким нетерпением ожидал Твардовский возвращения своей посланницы. На другой день на лестнице
Когда Твардовский проводил ее к себе в комнаты, Кахна уселась на скамье и, отдохнув немного, принялась развязывать грязный сверток, вынутый из-за пазухи. В свертке лежало письмо, которое она с торжествующим видом подала Твардовскому.
Ангелика соглашалась на предложение Твардовского с единственным условием – тотчас же по отъезде из дому обвенчаться с нею. Из письма Ангелики можно было заметить, что только одна страстная любовь, какую она чувствовала к Твардовскому, могла дать ей решимость на такое смелое предприятие. В самом же деле, любви тут не было ни на грош: богатство и слава Твардовского была причиною этой решимости.
Не помня себя от радости, Твардовский бросил старой Кахне кису с деньгами.
– Дай Бог тебе всякого счастья, – говорила старуха, пряча кису под фартук, – ты достоин его. Другой вот на твоем месте, пожалуй, еще побранил бы старуху, чтоб дать за работу поменьше, видала я таких молодцов, ей-Богу, видала. Ну уж, присмотрелась я, какая красавица твоя суженая! А уж горда-то, горда-то, как лебедь. Ой, чтоб не было из этого худа! Плохо то счастье, когда придется просить его, да становиться перед ним на колени.
Простившись с Кахною, Твардовский пошел в свои покои, где уже застал монаха Бернардина; лицо его было закрыто капюшоном.
– Что угодно вашей милости, – сказал Бернардину Твардовский, – и как вы попали сюда?
– Я слышал, вы хотите венчаться, – отвечал монах. – Як вашим услугам; хоть сейчас готов обвенчать вас.
Сказав, он поднял капюшон, и перед изумленными глазами Твардовского явилось лукавое лицо беса.
– Ангелика согласна? – спросил он.
– Откуда ты знаешь об этом? – прервал его Твардовский.
– Об этом знает целый Краков, – отвечал бес. – Старая Кахна успела разболтать все дорогою.
– О! Попадись мне в руки эта старая ведьма! Я убью ее! – вскричал Твардовский, выбегая из комнаты. – Она погубит меня своим языком. До субботы еще два дня.
Но Кахна уже успела убраться подобру-поздорову. Твардовский послал за ней в погоню своих слуг, но те не сыскали ее. Кахна зашла в ближний шинок, где застала нескольких дзядов и на радостях принялась с ними пить. Это ее спасло. Твардовский был в отчаянии.
– Не бойся, – отвечал ему дьявол, – эти вести, по всей вероятности, не дойдут до пана Станислава, а Ангелика сдержит свое слово. Желаю только, чтобы счастье, о котором ты мечтаешь, осуществилось, что – между нами будь сказано – очень сомнительно. Что касается собственно до меня, то я жалею о тебе. Но дело сделано, и прошедшего не воротить. Если идешь к венцу, бери меня в священники: я готов.
– Оставь меня одного, сатана… Vade retro! Я теперь так занят приготовлениями, что не имею свободной минуты.