Твари

Вершовский Михаил

— Почему? Ведь вы же сами…

— Я сам чудом остался в живых. Не должен был, но остался. И то потому что Бог дураков милует.

— Зачем вы так-то… — в голосе участкового звучала обида.

— Затем, Костя, что с таким вооружением на эту змею идти — это прямиком к собственной смерти. Поверь мне, я эту смерть вплотную видел.

— Так что ж, на нее саму и смерти, выходит, нет?

— Есть, Константин Алексеевич. Обязана быть. Только посерьезнее, чем вилы с граблями.

Телешов встал и обнял милиционера за плечи.

— Не одни ведь

мы с тобой в последнюю ночь на часок всего прилегли. Работают люди. Хорошие, честные, знающие люди. Найдется и на этих гадов приговор. Сейчас главное — самих гадов найти. Ведь где-то здесь — здесь, Костя, на нашем с тобой участке — они и прячутся.

Участковый кивнул.

— Так оно, похоже, и есть. В том только штука, что пока не мы их находим, а они — нас.

Сергей вдруг вспомнил, что, не давая покоя, свербило в уголке его подсознания.

— Слушай, Костя, а садики? Детсады? С ними что?

— Их, как я понял, вместе со школами закрыли. Одним, наверное, распоряжением. Я пару-тройку объехал — пусто. А то ведь по такой погоде, сами понимаете, вся мелюзга на площадках кувыркалась бы.

Участковый направился к дверям, на ходу размышляя вслух:

— Однако и все остальные проверить тоже не мешает. Да и в общем, в целом… Проехать, посмотреть, чтобы детвора по улицам да по дворам не колбасилась.

Он крепко пожал Телешову руку.

— Спасибо, Сергей Михайлович.

— Да за что же? — улыбнулся Телешов.

— Ну как, за кофе…

— За сахар… — подсказал Сергей.

— За сахар, — подхватил Костя. — И вообще… Спасибо. Увидимся.

3

— Н-да… — Вержбицкий наконец оторвался от микроскопа и поднял взгляд на стоявшую рядом Наговицыну. — История становится еще интереснее.

— Значит, я не ошиблась.

— А хотелось?

— Хотелось чего? — недоуменно переспросила Алина.

— Ошибиться?

— Очень.

Вержбицкий задумчиво барабанил пальцами по лабораторному столу. Потом хмыкнул, но как-то не очень весело.

— Дожили… Ученый — и кто? Ламанча! — предпочитает, чтобы сделанное ею открытие оказалось пшиком, ляпом, ошибкой. А ее старый наставник вполне разделяет это весьма необычное предпочтение. Что скажешь, древние китайцы знали, как проклинать.

— «Чтобы ты жил в интересные времена»?

— Вот-вот. Похоже, эти интересные времена наступили. По большому счету интересные — даже на общем фоне нашей очень нескучной эпохи…

Алина позвонила Вержбицкому после того, как, вернувшись с совещания, провозилась еще пару часов в лаборатории. Старику следовало позвонить уже давно — он не простил бы, если бы в сложившейся ситуации его не задействовали. В трубке раздался всего лишь один гудок, и профессор, словно ждавший звонка у телефона, схватил трубку. Вопреки обыкновению, он не стал терять время на долгие и многоумные разговоры, к которым питал слабость, а просто и деловито попросил Наговицыну продиктовать адрес лаборатории. Через час с небольшим

она уже встречала его такси у подъезда.

Ламанча была приятно удивлена, увидев выбравшегося из машины старого учителя. За годы, прошедшие со времени их последней встречи, он, казалось, совершенно не постарел. Пышная его шевелюра, правда, теперь была абсолютно седой, но сам Феликс Казимирович держал голову по-прежнему высоко и гордо, а его стройная подтянутая фигура и грациозные движения дышали тем же естественным — ну, разве что самую чуточку наигранным — аристократизмом, который в свое время сводил с ума не одно поколение юных студенток. Вержбицкий на лету поймал руку Наговицыной, мягко поддержал ее левой рукой и в одно мгновенье запечатлел на тыльной стороне кисти галантный поцелуй. Алина ахнула.

— Феликс Казимирович!

— Ну полно, полно, Алина Витальевна. Уж лучше признайтесь, что вам было не так уж неприятно.

— Да, но я уже и забыла…

— Вот именно. Хорошо, что сохранился хотя бы один пропахший нафталином профессор, способный напомнить, как должно приветствовать очаровательную женщину. Господи, Алиночка, да вы и впрямь похорошели за все эти годы — сколько их там, кстати, набежало?

Они поднимались по лестнице. Алина поинтересовалась здоровьем домочадцев Вержбицкого, но тот беззаботно махнул рукой:

— Умеренно живы, умеренно здоровы. Что уже само по себе достижение, сами понимаете. — Он покачал седой головой. — Но литература-то, литература, скажите на милость!

Наговицына, шедшая впереди, недоуменно обернулась.

— Какая литература?

— Да преподаватель этот, что на вас через меня вышел. Сергей… м-м-м…

— Михайлович?

— Да! Именно, Сергей Михайлович. Прав ведь оказался в своих опасениях. Невероятно, но прав.

Алина, звеня ключами, принялась отпирать замки решетки.

— Он, кстати, не только на этом поприще отметился. То, что наверху лежит, тоже ведь его рук дело.

— О! Так это он и был, тот самый камикадзе? По пятому каналу говорили, что учитель, но я как-то не связал… Вот вам и господа гуманитарии, м-да…

Поднявшись на еще один пролет, они оказались у дверей лаборатории. Наговицына нагнулась и двумя пальцами подняла с пола раздавленный окурок. Вержбицкий хмыкнул:

— Что, и решетка не помогает?

— Да нет, — смутилась Алина. — Это я сама вчера… В растрепанных чувствах.

— Это другое дело, — с готовностью заверил ее профессор. — Вы здесь хозяйка, в своем, так сказать, праве. А то у нас в подъезде, знаете ли, и домофон, и замок какой-то хитрющий, и еще черт-те что. И что же? Все площадки перманентно в окурках, банках, бутылках… Гадость.

Миновав прихожую, они вошли в лабораторию. Профессор обвел помещение взглядом, который тут же сфокусировался на сложенном вдвое теле огромной змеи, занимавшей весь оцинкованный стол для препарирования.

— Матка боска ченстоховска! — Вержбицкий медленно перевел взгляд на Ламанчу. — Что это?