Твинер
Шрифт:
— Ты знаешь, что он сделал, пап? — спросила Барби. — Джо обнаружил это сегодня утром, когда ты ушел.
— Что? — раздраженно отозвался Мэтт.
— Дыру, — сказал Джо. — Он, видимо, прорыл туннель прямо под фундаментом. Дыра на лужайке, точно напротив погреба. Я думаю, он хочет иметь в своем домике заднюю дверь, но я завалил дыру, хорошо засыпал и и сверху положил большой камень.
— Он выкопает другую, — сказал Мэтт с некоторым облегчением. Барби покачала головой. — Нет. Я ему сказала, что может случиться. Его может убить большая собака, или он заблудится и не
— Бедный зврек, — сказал Люсиль. — Он уже никогда не найдет с в о е г о дома.
— Ах, да черт с ним, — злобно сказал Мэтт. — Ты не можешь немножко посочувствовать мне? Мое состояние очень паршивое.
Он поднялся к себе и хотел лечь, но спальня напоминала парную в бане. Он метался, стонал и, наконец, сощел вниз, Люсиль дала ему ледяного лимонада. Он сел в тени на задней веранде и выпил его. Желудок скрутило от холодного и кисло-сладкого, и этт встал, чтобы пройтись по лужайке. Жара давила на него, в голове стучало, колени подгибались. Он прошел мимо того места, где Джо завалил туннель, и услышал доносившиеся из окна погреба детские голоса. Он повернуся и пошел к погребу.
— Что вы там делаете? — крикнул он в открытуб дверь. Из темноты внизу голос Барби ответил: — Мы принесли Джону картеру немного льда — полизать. Но он не хочет выходить. И она заговорила с твинером совсем другим тоном — ласковым, уговаривающим.
— Вылезайте оттуда, пока не простудились, — сказал Мэтт.
— Сейчас, — ответил Джо. Мэтт спустился по ступенькам.
Дети не включили свет, а маленькое пыльное окошко едва освещало контуры. Мэтт ударился о балку и выругался, а Барби нетерпеливо сказала:
— Мы же сказали, что сейчас выйдем.
— В чем дело? — спросил Мэтт, пытаясь что-нибудь разглядеть. — Мне уж нельзя и спуститься сюда?
— Т-сс-с! — прошептал Джо. — Он как раз выходит. Не спугни его!
Дети сидели на корточках у земляного вала, котрый с таким трудом выстроил Джон Картер. В середине вала было темное отверстие, и из него очень медленно вылезал Джон Картер. Глаза его сверкали в темноте. Барби положила передь ним два кубики льда; он прижал к ним мордрчку и тяжело дышал, и его бока ходили в частом, мелком и нервном ритме.
— Ты поправишься, -сказал ему Джо, поглаживая его голову, и повернулся к Мэтту: — Ты не понимаешь, как это важно. Нигде в округе нет ребят, которые бы держали дома настоящего марсианина.
— Идите! — резко сказал Мэтт. — Поднимайся наверх! Дети неохотно встали и прошли мимо него. Джон Картер не шевелился. Ое смотрел на Мэтт. Мэтт, вздрагивая от холодного воздуха, поднялся на верх и захлопнул дверь. Он шел зп детьми, но мысленно все еще видел, как Джон Картер лежит за своей стенкой в темноте, страдая от чужого мира, слишком большого, слишком жаркого, слишком тяжелого.
Он лежит за стенкой в темноте и думвает. Нет. Животные не думают. Они только чувствуют. Они могут быть растерянными, испуганными, страдающими или еще какими-нибуть, но все это ощущения, а не мысли. Думают только люди. На Земле.
Мэтт снова вышел во двор. В заднем конце двора, где вдоль аллеи бежала изгородь, Мэтт остановился, крепко держась обеими
— Нет, — сказал он себе, — Фред знал бы. Ученые должны знать. Не может быть, чтобы не знали.
А вдруг нет? Как измерить возможности другого мира?
Единственное млекопитающее, сказал Фред, и почти единственное позвоночное. Почему же этот единственный вид выжили, когда все остальные погибли, если он не имел каких-то преимуществ?
Предположим, это раса. Разумная. Может, разум токого рода, какой люди, земляне, не могли понять.
Раса и умирающий мир. Предположим, раса должна изменяться с этим умиранием, выродиться, адаптироваться, утратить свои города, изобретения, письменность и тому подобное, но не разум. Только не разум, потому что разум — единственный барьер против уничтожения.
Допустим, раса, физически измененная, лишенная привычного окрудения, размыкается в собственных мыслях. Разве не может это включать все виды умственной компенсации, такие силы, о которых землянин не подозревает и не видит их, потому что он судит обо всем в границах собственного знания о земных формах жизни? И не станет ли такая рса скрывать свой разум, свое последнее орудие от чужаков, захвативших ее мир?
Мэтт затрясся и взглянул на небо. Оно стало другим. Оно небыло больше твердым панцирем, покрывающим мир. Оно было распахнуто настежь, изображено и порвано прожорливыми кораблями, несущими прожорливых людей, которым не хватало того, что они имели. И через эти прорехи проскальзывало ЧУЖОЕ, и мир никогда уже не будет прежним. Никогда не буднет знакомой, Безопасной Земли, содержащей только то, что ей пренадлежит, только то, что люди могут понять.
Хлынул дождь. Мэтт промок до нитки, но не замечал этого.
— Нет, — сказал он снова, — нет, я не хочу верить этому, как ребятишки верят в игру, пока играют.
Но были ли это только игры? Он вздрогнул от голоса Люсиль, которая звала его. По голосу чувствовалась ее тревога. Он пошел к дому. Она встретила его на полпути и спросила, что он делал под дождем. Она загнала его в дом и переодела в сухую одежду. Он пытался сказать, что ничего особенного нет, но она тревожилась и не хотела слушать.
— Ложись, — сказала она, покрыла его пледом и пошла вниз, к телефону. Мэтт несколько минут лежал спокойно, пытаясь взять себя в руки, боясь и стыдясь состояния своих нервов. С него покатился пот и он отшвырнул плед. Воздух в комнате был влажным, тяжелым, спертым. Мэтт чувствовал себя страдающим, как…
Черт побери, в жаркое лето всегда так, в спальне всегда жарко и душно. И трудно дышать.
Он встал и пошел вниз. Люсиль только что отошла от телефона. — Кому ты звонила? — спросил он. — Фреду, — ответила она, значительно глядя на него, как бывало всегда, когда она твердо решила что-то сделать. — Он сказал, что придет завтра утром. Пусть он определит, что с тобой.