Твоими глазами

Хёг Питер

Она встала.

В гостиной мы остановились у кровати и посмотрели на детей.

— Они когда-нибудь сталкивались с насилием?

Вопрос прозвучал совершенно неожиданно.

— Нет, — ответил я.

— А ты?

— Нет.

— Послезавтра у нас будет одна пациентка. Совсем молодая девушка. Которая подверглась насилию.

Она сказала «у нас». Я обратил на это внимание.

В прихожей мы снова остановились.

— Встречаемся рано, в шесть часов, послезавтра. Ничего весёлого не обещаю.

Она изучающе

посмотрела на меня.

— Насилие — это особый мир.

Она подняла руку. Тыльной стороной ладони погладила меня по щеке, очень медленно, осторожно.

— Так делал Симон, — сказала она. — Нас он тоже гладил. Я помню это. Я начала вспоминать. Какие-то мелочи.

Потом она повернулась и пропала в темноте.

Я постоял в ночи, пока не услышал, как где-то позади домов её внедорожник завёлся и тронулся с места.

* * *

В то утро я выехал из дома в четыре утра, и за час пути до Орхуса мне не встретилось ни одной машины.

Свернув с шоссе, я проехал километр через лес, съехал на обочину и остановился.

Оттуда я отправился пешком — по лесной тропинке, тянувшейся вдоль дороги. На ногах у меня были кроссовки на толстой, пружинящей подошве, тропинка была засыпана толстым слоем сосновых иголок, так что двигался я почти бесшумно.

Звери в это время года ведут себя не так, как обычно, они не так пугливы. В сером утреннем свете в просвете между деревьями я увидел на фоне неба силуэты двух зайчат, которые играли так, как я никогда прежде не видел. Бурно чему-то радуясь, они подпрыгивали вверх, метра на полтора, друг против друга.

Несколько минут спустя я чуть не наступил на спящую прямо на тропинке косулю, не заметив её в тени подлеска. Она почуяла меня, когда я был уже в шаге от неё, вскочила и умчалась стрелой. Потрясение от близости дикого животного и его стремительного бегства ещё долго не покидало меня.

Поравнявшись с гравийной площадкой, я спрятался в кустах на опушке леса.

Чёрный фургон стоял там же, где я его и раньше видел.

Я просидел в кустах минут двадцать. В лесу пробовали голоса первые весенние птицы — скворцы, чёрные дрозды. Вдалеке в небе клином тянулись гуси.

Из фургона вышел человек, подошёл к кусту и помочился.

Когда он выходил из машины и вновь забирался в неё, дверь на короткое время приоткрывалась, и я мог заглянуть внутрь.

Освещение внутри фургона было тусклое. На столике стояло несколько мониторов, перед ними стул, ещё я заметил много разных приборов.

Я пошёл назад к своей машине, проехал последний километр по дороге и припарковался на стоянке института.

Из машины я не стал выходить. Её внедорожник появился пять минут спустя.

Она вышла из машины. Но не пошла вокруг здания. Как можно было ожидать. Она вошла в другую дверь.

Я обошёл кругом, сел на скамейку спиной к окнам института, лицом

к заливу. Через минуту она открыла дверь.

Её помощники уже были на месте. Приборы тоже.

В зале всё немного поменялось. С низкой платформы исчезли изогнутые трубы сканера. Шлемов, напоминавших фены для сушки волос, тоже не оказалось.

Стулья были новые. Белые, пластиковые. На спинке каждого висел новый шлем, меньше и легче предыдущих. Тонкий и, по-видимому, плотно прилегающий, похожий на резиновую купальную шапочку. На столиках, где прежде лежали очки, было пусто.

— Мы получили новое оборудование, — объяснила она.

На стульях для нас были приготовлены халаты, они тоже были другими. Более лёгкими, более облегающими. К рукавам были пристёгнуты перчатки из материала, напоминающего поплин.

— Нам больше не нужен кеталар, — пояснила она. — В эти шлемы вмонтирован ТМС — транскраниальный магнитный стимулятор. Он воспроизводит в наших телах то, что происходит в пациенте. Техническое решение существует уже давно. Мы лишь усовершенствовали его.

Она улыбнулась.

— Мы станем, наши тела станут, вместе со всем этим оборудованием, самым совершенным симулятором в мире.

— А что мы симулируем?

— Мы моделируем физическое основание для сознания другого человека.

Мы надели халаты и шлемы.

Ассистенты прикатили столик на колёсиках и поставили между нами. Один за другим подключили целый ворох проводов.

Я отметил смутное, головокружительное ощущение нереальности, возникающее всегда, когда включался МРТ.

— Поговорим о пациентке, которую ждём, — сказала она. — Мы не торопимся, привыкай пока к своим ощущениям.

Что-то чужое оказалось передо мной. Казалось, оно давит на меня. Это была система Лизы. Возникло такое же чувство, как и за секунду до того, как мы входили в светящиеся тела. Но сейчас оно было сильнее, настойчивее. Прежде световые голограммы поддерживали ощущения визуально, казалось, что мы смотрим 3D-фильм. Теперь же я непосредственно столкнулся с чужой для меня системой другого человека.

Я попытался успокоиться и не сопротивляться происходящему.

Почувствовал, как система Лизы проникает в мою, оказывается во мне. Как она, наверное, чувствовала и меня в себе.

— Её зовут Аня. Ей двадцать один год. С девяти до одиннадцати дед со стороны матери неоднократно совершал в отношении неё сексуальное насилие.

Где-то внизу, ниже пояса я почувствовал спазмы.

Я прижал руку к животу, ниже пупка.

И сразу же понял, в чём дело. Через систему Лизы мне передалось слабое отражение насилия.

— Как она отнесётся к тому, что я, мужчина, буду участвовать в сеансе?

Я слышал свои слова. Одновременно с этим я отмечал, что мы обмениваемся не только словами. Что язык — лишь несущая частота, которая переносит больше того, что содержится в словах.