Твоя... Ваша... Навеки

Кириллова Наталья Юрьевна

Ёжусь невольно то ли от странного, непривычного ощущения открытости, беззащитности, то ли от двух взглядов, откровенно голодных, жадно изучающих мое тело в свете люстры.

Хорошо, что закрыла шторы.

Не знаю, что бы делала, если бы на меня смотрели все трое…

Мысль настолько непонятна, неуместна, что краска мгновенно бросается в лицо. Волчица — сама невинность, ей по нраву голодные взоры ее мужчин, но мне, воспитанной в человеческой строгости и морали, тяжело вот так, с одного удара сердца перебороть стеснение, суетливое желание схватить платье и прикрыться им. Инкубы переглядываются, и Арсенио наклоняется ко мне, гладит по щеке.

— Ну что ты, Рианн, никто тебя не обидит, — он подхватывает меня на руки и относит из гостиной в спальню.

В

спальне темно, очертания предметов обстановки скорее угадываются в полумраке, впрочем, я к ним и не присматриваюсь. Арсенио осторожно укладывает меня на широкую кровать, занимающую большую часть помещения, нависает надо мною, удерживая вес тела на руках, и начинает покрывать мое лицо и шею короткими поцелуями.

— Ты очень… очень красивая… и безумно желанная… долгожданная… если бы ты знала, насколько…

От чуть хрипловатого голоса, от срывающегося шепота по телу пробегают мурашки и, удивительное дело, смущение отступает, тает во тьме. Губы опускаются ниже, задерживаются на груди, я выдыхаю длинно, наслаждаясь этими новыми для меня ощущениями.

Волчица чует Байрона, отмечает его появление в спальне прежде, чем это делает человек. Наблюдаю из-под полуопущенных ресниц за высокой фигурой подле кровати, вижу — Байрон обнажен. Изучаю взглядом линии подтянутого тренированного тела настолько внимательно, насколько позволяет скупой свет, падающий с улицы через окно, и зрение зверя, лучше видящего в полумраке. Теплое дыхание щекочет кожу живота и Арсенио выпрямляется, отстраняется от меня. Уступает Байрону, хотя и с легкой неохотой, ощутимой даже в душном сумраке спальни.

— Ри-ианн…

Долгий поцелуй в губы и вниз по телу, повторяя действия Арсенио, вынуждая выгибаться, комкать бессильно одеяло. Только Байрон не останавливается на животе, пальцы скользят по бедрам, и я подчиняюсь в смутном предвкушении. Вздрагиваю — знать теорию и чувствовать в реальности не одно и то же, кто бы что бы ни говорил. И окончательно перестаю принадлежать лишь себе. Дыхание давно сбилось, тело будто плавится, источает жар и впитывает чужой, наполняется и тем, и другим. Шорох снимаемой одежды доносится словно издалека, приглушенный горячей плотной пеленой, что окутала нас коконом. Наконец Арсенио устраивается рядом со мной, тоже целует, ласкает грудь, и я впервые ощущаю в уверенном, настойчивом его поцелуе, как инкуб тянет энергию. Пьет и пьет, будто я неведомый желанный напиток, а он измучен жаждой. Странно, я ведь не замечала ничего подобного с Клеоном, а в том, что он получал от меня свою порцию энергии, я не сомневалась.

Только отчего-то осознание это не пугает. Наоборот, мне не жаль отдавать, я делюсь охотно и эмоциями, новыми, сплетающимися причудливым узором, и пламенем, сжигающим меня изнутри.

Отдаю стоны, сдерживать которые не могу, да и не хочу.

Кто нас услышит или увидит в уединении спальни?

Никто.

Наверное.

Мир словно взрывается яркой вспышкой, оглушает и ослепляет даже сильнее, нежели в прошлый раз, хотя мне казалось в порыве наивности, что лучше быть уже не может. Я застываю в руках обоих инкубов, с еще большим трудом, чем прежде, воспринимая настоящий мир вокруг. Просто лежу неподвижно, наслаждаясь ощущениями и самим моментом, чувствую, как лица касаются сначала пальцы Арсенио, затем губы, скользят невесомо по скуле, щеке. Догадываюсь по шороху, что Байрон отодвинулся от меня, потянулся к тумбочке возле кровати. Арсенио же оказывается надо мною, снова и снова покрывает мое лицо россыпью поцелуев.

— Будет немного больно… — голос звучит каплю виновато.

Улыбаюсь снисходительно — мне давно не пятнадцать лет и прекрасно известно, что и как должно быть. Болью меня не испугать

Но на всякий случай мысленно собираюсь, готовлюсь, хотя, видит Лаэ, расслабленное тело еще полно лениво, текучего блаженства, и в воздушной неге этой о боли думалось в последнюю очередь.

Ее, боли, и нет почти, скорее, тень боли, что появляется и исчезает почти сразу. Ощущение неожиданно резкого вторжения и последующей затем непривычной наполненности вызывает больше

неприятного удивления, чем я ожидала. Но постепенно и оно тает призрачным миражом, тело успокаивается, приспосабливается к осторожным, размеренным движениям Арсенио. Я обвиваю шею инкуба руками, льну к нему и, быть может, потому пропускаю момент, когда он перекатывается на спину, удерживая меня на себе. В одно мгновение я оказываюсь сверху, несколько растерянная внезапной сменой позиции, ладони Арсенио на моих бедрах, сам он по-прежнему во мне. Сзади прижимается Байрон, целует в плечо, потом мягко, несильно надавливает на спину, и я наклоняюсь вперед, едва ли не укладываюсь на грудь Арсенио. Он обнимает меня, поглаживает плечи в явной попытке успокоить, пока пальцы Байрона скользят по спине, пояснице, ягодицам. Прохладное прикосновение к месту не совсем обычному вынуждает сжаться инстинктивно, порождает желание отодвинуться, но руки Арсенио держат надежно, боли не причиняют, однако и уйти не позволяют. Обнимая меня одной рукой, второй он проводит по моему телу, опускает ее меж бедер, ласкает, и мало-помалу я отвлекаюсь. Возвращается жар и происходящее вызывает все меньше и меньше протеста. Ощущения по-прежнему слишком еще непривычны, чтобы принять все и немедля, однако я ловлю себя на том, что мне это нравится, что оно вовсе не так ужасно, как думалось когда-то. Начинает казаться, что не только инкубы поглощают мою энергию, но и я сама впитываю их энергию, наполняюсь ею до краев, двигаюсь быстрее, подчиняясь ускоряющемуся темпу и мужским рукам, предчувствуя долгожданное насыщение.

Оно обрушивается лавиной, накрывает нас всех одновременно — я ощущаю наслаждение инкубов почти так же ясно, остро, как свое, — оно заново отрезает нормальное восприятие мира, превращает его в бессмысленную пустоту где-то вдали и при том делает ярче, четче наши эмоции, добавляя им оттенков, которым я не могла дать названия. Волчица, привыкшая к запахам и полутонам, безошибочно разделяет каждого инкуба, она и радуется, и печалится по непонятной человеку причине, но я не желаю сейчас ни во что вникать. Обессиленная, тяжело дышащая, я ложусь на грудь Арсенио, чувствуя, как он гладит меня по волосам, а Байрон — по влажной от пота спине, и на некоторое время и впрямь забываю обо всем.

* * *

Просыпаться поутру не хочется. Я отчаянно пытаюсь удержаться на той тонкой грани между сном и явью, когда осознаешь, что еще спишь, но понимаешь с раздражающей ясностью, что пробуждение уже неизбежно.

Но, подобно всякому просыпающемуся, не преуспеваю.

Оба инкуба рядом, уже не спят: Байрон обнимает меня со спины, его дыхание касается моего уха, Арсенио вытянулся по другую сторону от меня, моя рука покоится у него на груди.

— Ри-и-ианн, — Байрон так произносит мое имя, что в устах его оно начинает звучать иначе, более нежно, интимно.

— А мы знаем, что ты уже не спишь, — Арсенио снимает со своей груди мою руку, аккуратно сжимает мои пальцы и целует.

— Не сплю, — я открываю глаза, лениво осматриваю комнату в утренних лучах солнца, робких, только-только заглянувших в окно.

Спальня обставлена скромно: кроме кровати и пары тумбочек при ней, здесь есть только платяной шкаф да столик со стулом возле окна. И обещанный Байрон беспорядок отражается в неопрятной горе вещей, сваленных на стул, и массе разных мелких предметов на обеих тумбочках. Я переворачиваюсь с бока на спину — Байрон отодвигается предусмотрительно, Арсенио отпускает мою руку, — потягиваюсь, ощущая себя на удивление выспавшейся, свежей и почти счастливой.

Помню смутно поход в ванную комнату — меня отнесли туда на руках, омыли осторожно, прикасаясь бережно, нежно, и отнесли обратно в спальню, где уложили в кровать, накрыли тонким одеялом. Похоже, я так и уснула в объятиях обоих, не думая о завтрашнем дне.

И вот он настал.

— Я могу здесь остаться? — спрашиваю я, с внутренним содроганием представляя, что скажет Эван, когда поймет.

А он поймет, едва увидит меня. Потеря невинности не то, что можно скрыть от оборотня.

— Оставайся, — разрешает Арсенио щедро.