Шрифт:
Глава I
Карди приказал подать себе кофе на маленькую террасу; зелень ее трельяжа поблекла уже на солнце, но ярко алели и краснели цветы ломоноса и вьющиеся розы.
Внизу, далеко внизу (Карди чуть усмехнулся, вспомнив радостное восклицание Тото: "О, еще несколько минут, и мы нырнем туда, дорогой!"), море сверкало, как весеннее дамское манто, голубое с золотом, переливая красивыми оттенками шелка, а далеко-далеко на горизонте шел крошечный белый пароходик, оставляя за собой струйку дыма.
Карди остро ощущал прелесть лета, ощущал почти как нечто осязаемое. Он еще сохранил ту способность радоваться
Прищурив светлые серые глаза под короткими густыми ресницами, Карди почти сосредоточенно думал о Тото. Начать с того, что это был день ее рождения: ей минуло семнадцать лет. Там, в комнате, на круглом столе, на котором обычно царил датского фарфора слон со своими слонятами, стоял сегодня торт, весь из розового и белого крема, с красивой надписью, полной нежных слов.
Семнадцать! Мысли Карди обратились к тому дню, когда ему самому исполнилось семнадцать лет. Разумеется, было празднество; в его семье, во всех ее ветвях любили празднества по всяким предлогам и без таковых: потому, что ночь обещала быть морозной или лунной, или чудесной летней звездной ночью, или потому, что шел дождь. Любовь к празднествам была у Гревиллей качеством врожденным, прямым следствием их широкого гостеприимства, вполне самодовлеющего и ничуть не зависящего от состояния их финансов.
Карди был третьим сыном Теренция Гревилля. Билль и Марк — оба погибли на войне: один был убит при Монсе, другой — годом позже — при Вердене. Как они веселились в его семнадцатилетнюю годовщину! Биллю было тогда двадцать лет, Марку — восемнадцать. Тото немного похожа на Марка: такие же у нее зеленые глаза и так же дрожит подбородок, когда хочется и нельзя смеяться. О, Марк был удивительный! Как они провели время, когда все трое случайно встретились в Туркуане! В военное время другие по сто раз сговаривались, и ничего не выходило, а тут… Карди приехал за билетами для своих солдат. Билль привез донесение от начальства, а Марк был на пути домой, в отпуск. И они встретились! Билль и он сам выглядели оборванцами по сравнению с Марком, который тоже приехал прямо из траншей, — но ведь Марк почему-то всегда, при всяких обстоятельствах, имел такой вид, будто только что вышел от Филипса!
Пообедали они чудесно: была, представьте себе, утка, компот из апельсинов и настоящие английские горячие булочки! Разумеется, у Билля и там нашелся приятель, кстати, оказавшийся хозяином маленького ресторанчика. У Билля вечно находились приятели, по всем углам земного шара: где бы ни появлялось его смуглое, худощавое молодое лицо со смеющимися глазами, кто-нибудь да приходил в восторг.
И Тото унаследовала этот дар приобретать друзей. По всей Европе разбросаны они — люди самых разнообразных свойств и положений, — старики и старухи, которые ходили за садом или прислуживали в одной из тех вилл и квартир, что они снимали в Сорренто, в Будапеште, в Вене. Да в сущности, раздумывал Карди, ведь и сюда, в Копенгаген, они приехали по настоянию Тото, так как здесь умирал князь Борис, и она чувствовала, что должна повидать его еще раз. Несомненно, старикашка приободрился с приездом Тото и, пожалуй, выкарабкается, несмотря на преклонные годы. А тем временем в Женеве оплакивает отъезд Тото Гравелоти — русский революционер, другой закадычный друг Тото.
Карди задумался о дружбе — о способности некоторых людей заключать и сохранять дружеские связи; все
Семнадцать!
В его семнадцатую годовщину была с ними и Обри, девушка, в которую Марк был влюблен, влюблен до безумия, так что едва не лишился рассудка, когда она умерла год или два спустя. Он так и не женился. Да и Билль тоже. Каким мерзавцем оказался Косгрэв! Толкнул в объятия Билля свою жену, чтобы скрыть собственные шашни, а когда узнал, что рискует остаться без гроша, — отец не соглашался отпускать ему средства в случае развода, — обернул все дело иначе, и у Мэри не хватило мужества постоять за Билля.
Карди нащупал сигару; в особом карманчике всегда торчало две-три штуки; на этот раз он вынул последнюю. Осторожно разжег ее, и пахучий аметистовый дымок пополз вверх, к виноградным листьям.
И так же лениво ползли его мысли. Как все они — Билль, Марк и он сам — были несчастны в любви! Марк — тот хоть потерял все сразу и бесповоротно, был ранен в упор непреклонной рукой. А Биллю и ему удары наносились исподтишка, в темноте, и раны, которых они сами стыдились, сочились кровью внутрь, загнивали. Не были ли они — он и Билль — слабы по натуре, так что грубой силе легко было отыгрываться на них? Или любили они слишком смиренно, безгранично, и это вызывало сомнение в их постоянстве? Или верили безмерно — ведь таких мужчин женщины часто честят дураками? Не проявил ли он себя слабым дураком в истории с Вероной?.. Вот уже восемь лет, как он в последний раз видел ее, четырнадцать — как говорил с ней и двадцать — как они обвенчались. Ему было тогда двадцать четыре года, ей — девятнадцать.
Рукава буфами, осиная талия, запах фиалки, — в тот год все женщины душились фиалкой и шляпы носили, приподнятые сзади кучей мелких блестящих локонов. У Вероны волосы были точно такие, как у Тото, — вернее, наоборот! — очень густые, упругие, блестящие и всегда очень пахучие. Волосы Вероны щекотали ему подбородок, когда они танцевали, а раз она обернулась, кивая кому-то, и душистая шелковая прядь коснулась его щеки, его губ — было это у Уолкеров, а позже Уолкеры же уступили им Морацен, чтобы они могли провести там свой медовый месяц.
Оратория была битком набита; от запаха лилий и курений дышалось с трудом. Верона при свете свечей казалась такой молодой и золотой — да, золотой. Пламя свечей отражалось золотыми звездочками в ее глазах, когда она, улыбаясь, глядела на него. Двадцать лет тому назад? Не вчера ли? После обеда они гуляли в засыпавшем саду, и у пруда с лилиями Верона сказала ему едва слышно, у самых губ:
— Пойдем в комнаты, милый!
И в Морацене же, шесть лет спустя, в такой же божественный притихший вечер, он набрел на нее и Родди Торренса, забывшихся в поцелуе.
Он вернулся раньше, чем рассчитывал, и из Лондона не успел телеграфировать — удачно попал на пароход. Родди провел там всю ту неделю, что он отсутствовал, а он и не подозревал.
Он едва не убил Родди (дрался, как полагается), затем развелся с Вероной и уехал из Англии с Тото.
Да, так оно было!
Даже сейчас противно вспомнить. Он поднялся и потянулся, тяжело вздохнув.
Раздался голос Тото — она напевала какую-то нелепую песенку. Немного погодя она высунулась из окна, и солнце заиграло в ее волосах.