Шрифт:
Антон Павлович Чехов
Тяжелые люди
Ширяев, Евграф Иванович, мелкий землевдаделец из поповичей (его покойный родитель о. Иоанн получил в дар от генеральши Кувшинниковой сто две десятины земли), стоял в углу перед медным рукомойником и мыл руки. По обыкновению вид у него был озабоченный и хмурый, борода не чесана.
– Ну, да и погода!
– говорил он.
– Это не погода, а наказанье господне. Опять дождь пошел!
Он ворчал, а семья его сидела за столом и ждала, когда он кончит мыть руки, чтобы начать обедать. Его жена Федосья
Как бы испытывая их терпение, Ширяев медленно вытер руки, медленно помолился и не спеша сел за стол. Тотчас же подали щи. Со двора доносился стук плотницких топоров (у Ширяева строился новый сарай) и смех работника Фомки, дразнившего индюка. В окно стучал редкий, но крупный дождь.
Студент Петр, в очках и сутуловатый, ел и переглядывался с матерью. Несколько раз он клал ложку и кашлял, желая начать говорить, но, взглянувши пристально на отца, опять принимался за еду. Наконец, когда подали кашу, он решительно кашлянул и сказал:
– Мне бы сегодня ехать с вечерним поездом. Давно пора, а то я уж и так две недели пропустил. Лекции начинаются первого сентября!
– И поезжай, - согласился Ширяев.
– Чего тебе тут ждать? Возьми и поезжай с богом.
Прошла минута в молчании.
– Ему, Евграф Иваныч, денег на дорогу надо...
– тихо проговорила мать.
– Денег? Что ж! Без денег не уедешь. Коли нужно, хоть сейчас бери. Давно бы взял!
Студент легко вздохнул и весело переглянулся с матерью. Ширяев не спеша вынул из бокового кармана бумажник и надел очки.
– Сколько тебе?
– спросил он.
– Собственно дорога до Москвы стоит одиннадцать рублей сорок две...
– Эх, деньги, деньги!
– вздохнул отец (он всегда вздыхал, когда видел деньги, даже получая их).
– Вот тебе двенадцать. Тут, брат, будет сдача, так это тебе в дороге сгодится.
– Благодарю вас.
Немного погодя студент сказал:
– В прошлом году я не сразу попал на урок. Не знаю, что будет в этом году; вероятно, не скоро найду себе заработок. Я просил бы вас дать мне рублей пятнадцать на квартиру и обед.
Ширяев подумал и вздохнул.
– Будет с тебя и десяти, сказал он.
– На, возьми!
Студент поблагодарил. Следовало бы попросить еще на одежду, на плату за слушание лекций, на книги, но, поглядев пристально на отца, он решил уже больше не приставать к нему. Мать же, неполитичная и нерассудительная, как все матери, не выдержала и сказала:
– Ты бы, Евграф Иваныч, дал ему еще рублей шесть на сапоги. Ну, как ему, погляди, ехать в Москву в такой рвани?
– Пусть мои старые возьмет. Они еще совсем новые.
– Хоть бы на брюки дал. На него глядеть срам...
И
– Ведь он уж не маленький. Ему совестно ходить раздетым.
Ширяев вдруг вскочил и изо всей силы швырнул на середину стола свой толстый бумажник, так что сшиб с тарелки ломоть хлеба. На лице его вспыхнуло отвратительное выражение гнева, обиды, жадности - всего этого вместе.
– Берите всё!
– крикнул он не своим голосом.
– Грабьте! Берите всё! Душите!
Он выскочил из-за стола, схватил себя за голову и, спотыкаясь, забегал по комнате.
– Обирайте всё до нитки!
– кричал он визгливым голосом.
– Выжимайте последнее! Грабьте! Душите за горло!
Студент покраснел и опустил глаза. Он не мог уже есть. Федосья Семеновна, не привыкшая за двадцать пять лет к тяжелому характеру мужа, вся съежилась и залепетала что-то в свое оправдание. На ее истощенном птичьем лице, всегда тупом и испуганном, появилось выражение изумления и тупого страха. Ребята и старшая дочь Варвара, девушка-подросток с бледным некрасивым лицом, положили свои ложки и замерли.
Ширяев, свирепея все более, произнося слова одно другого ужаснее, подскочил к столу и стал вытряхивать из бумажника деньги.
– Берите!
– бормотал он, дрожа всем телом.
– Объели, опили, так нате вам и деньги! Ничего мне не нужно! Шейте себе новые сапоги и мундиры!
Студент побледнел и поднялся.
– Послушайте, папаша, - начал он задыхаясь.
– Я... я прошу вас прекратить, потому что...
– Молчи!
– крикнул на него отец и так громко, что очки у него свалились с носа.
– Молчи!
– Прежде я... я мог сносить подобные сцены, но... теперь я отвык. Понимаете! Я отвык!
– Молчи!
– крикнул отец и затопал ногами.
– Ты должен слушать, что я говорю! Что хочу, то и говорю, а ты - молчать! В твои годы я деньги зарабатывал, а ты, подлец, знаешь, сколько мне стоишь? Я тебя выгоню! Дармоед!
– Евграф Иваныч, - пробормотала Федосья Семеновна, нервно шевеля пальцами.
– Ведь он... ведь Петя...
– Молчи!
– крикнул на нее Ширяев, и даже слезы выступили у него на глазах от гнева.
– Это ты их избаловала! Ты! Ты всему виновата! Он нас не почитает, богу не молится, денег не зарабатывает! Вас десятеро, а я один. Из дому я вас выгоню!
Дочь Варвара долго глядела на мать разинув рот, потом перевела тупой взгляд на окно, побледнела и, громко вскрикнув, откинулась на спинку стула. Отец махнул рукой, плюнул и выбежал во двор.