Тысяча дождей

Столяров Андрей Михайлович

Я ощущаю все это как естественные части себя.

Для этого не тре­буется никаких усилий.

Однако есть оборотная сторона данного ощущения: преображение – это еще и очень, очень трудный процесс. Потому что сейчас эта вселенная угасает. Она разобщена на сегменты, она пребы­вает в хаосе, она ра­зодрана в клочья, которые – каждый сам по себе – мучительно агонизируют. Я непрерыв­но, не знаю как, но слышу их голоса, слышу тот же нескончаемый писк боль­ной птицы: пи-ить… пи-ить… пи-ить… – он остриями тонень­ких жал пронзает мой мозг. Я никак не могу собрать эту все­лен­ную в нечто единое: кончики нервных волокон, которые я про­тискиваю сквозь комья земли, то и дело на­тыкаются на мертвую плоть.

Я

уже начинаю думать, что совер­шил непростительную ошиб­ку. Мне не следовало, по-видимому, слепо полагаться на со­веты Аглаи, а надо было выбрать другое место – непосредственно в Каменной Балке. Там, хотя бы чуть-чуть, но все-таки сочится вода, там, наверное, сохранилась местами живая, богатая минераль­ными эле­ментами почва, там я был бы, по крайней мере на первых порах, защищен от бушующего неистовства солнца.

Такие мысли одолевают меня в минуты слабости.

Но – нет, нет и нет!..

Каменная Балка – заброшенный водосток, стиснутый подогнан­ны­ми друг к другу плитами шершавого известняка. Между ними я буду заперт, точно в тюрьме. Оттуда потом ни за что не выкарабкаешься. И кроме того, Ясид ведь не случайно предупреждал. Низину, ко­неч­но, может, как одеялом, накрыть мягкой пылью, но эту пыль быст­ро сдувает, едва переменится ветер. А вот ось Камен­ной Балки, к сожалению, ориентирована так, что пыльный пласт толщиной в метр – полтора может покоиться в ней неделями. Неделю мне под осыпью не про­дер­жаться. Неделя с моими пока еще слабыми силами – это верная смерть. Другое дело, если я приду туда окрепший, во все­оружии – с травой, при­кры­вающей от солнца нежные моло­дые побеги, с самими по­бегами, проклюнувшимися из кожуры дрем­лю­щих по­чек, со сфор­миро­ванной корневой системой, ко­торая луч­ше любого бу­ра пробь­ется в глубины земли, где, черт его побери, должна быть вода. Вода, черт побери, здесь, несомненно, имеет­ся. Вода здесь есть – я, словно отдаленное эхо, ощущаю прохладу ее дыхания. Мне нуж­но лишь до нее добраться. Мне нужно доползти до Каменной Балки, где она проступает из каких-то щелистых промоин. Мне нужно выжить. Мне нужно обязательно выжить. Иначе я не сумею помочь Аглае. Она счастлива, она обрела спасение говорила мне Серафима. Владычица Мать-Земля приняла ее как родную дочь… Не знаю, быть может, сначала оно так и было, но теперь ни счастья, ни спасения у нее больше нет. Они пре­вратились в птичий жалобный писк: пи-ить… пи-ить… пи-ить… – который, как мне кажется, становится все слабей и слабей.

Новый Лес умирает.

Аглая взывает ко мне.

Она на меня надеется.

Она меня ждет.

И потому я должен, я должен добраться до Каменной Балки…

***

Вечером Ника, как и планировалось, улетает, увозя с собой пятнадцать тюков, набитых маковыми коробочками. Перед тем как забраться в кабину, он вновь сильно бьет кулаком в мой кулак:

– Ну, пока!.. Извини, не знаю, когда теперь сможем увидеться…

Бодрый тон, как будто ничего не случилось, вероятно, должен меня поддержать.

– Не сомневайся, увидимся! – отвечаю я.

Его биплан описывает прощальный круг над Поселком.

Лелька подозрительно шмыгает носом, да и у меня самого щиплет в глазах.

Нику я так и не сумел ни в чем убедить.

Между тем неприятности начинают теснить нас со всех сторон.

Ника вечером улетает, а на другой день, прямо с утра, в Поселке появляются беженцы. Их около пятидесяти человек – с рюкзаками, с расхлябанными тележками, волокушами, с узла­ми, перевязанными черт-те как: муж­чины, женщины, дети, с го­ло­вы до ног, точно мумии, обмотанные грязным тря­пьем. Это для за­щиты от полдневных ожогов, но все равно лица у них – багро­вые,

в болячках и волдырях, обваренные солнечным кипятком.

Честно говоря, данное пришествие мы прохлопали. Беженцы не тревожили наш Поселок уже года четыре. Иссяк их бесконеч­ный поток, прекратились жестокие столкновения, из-за кото­рых, едва завидя на горизонте очередную оборванную орду, на­ша застава начинала стрелять, сперва в воздух, но все же давая понять, что этот Поселок им лучше бы обойти. Счита­лось, что к настоящему време­ни Ближ­ний Юг опустел, кое-как держатся не­сколько невзрач­ных оазисов – без индустрии, без серь­езных ре­сурсов, – кото­рые для нас опасно­сти не представляют. Да и не пересечь «бедуинам» Мертвые Зем­ли, где нет ничего, кроме окаменев­шего, потрескавшегося такыра.

Выходит, прогнозы были ошибочными.

Я прибегаю к зданию мэрии с некоторым опозданием. Кон­фликт уже достиг максимума, над площадью стоит заполошный крик, гото­вый вот-вот перейти в стрельбу с обеих сторон. Все наши «воору­женные силы» в сборе: два десятка мужчин с автоматами «калашникова» наизготовку. Но и беженцы тоже пришли не с пустыми руками, у них десяток винтовок, а женщины выставили вперед длинные кривые ножи самого неприятного ви­да. По-русски они абсолютно не говорят, в истеричном гомоне угадываются лишь отдельные слова типа: вода… еда… жить… остаться здесь… нет идти… Впрочем, и без перевода все ясно. После многодневных скитаний по Мертвым Землям наш Поселок с собственной артезианской скважиной, с крепкими домами, с са­дами и огородами кажется им земным раем. Они хотели бы в нем осесть. К сожалению, это невозможно. Сорок человек нам при наших скудных резервах просто не прокормить. Им следует двигаться дальше, в город. Тоже не самый привлекательный вариант, но все же лучше, чем умереть. Комендант, выступив из шеренги на шаг, пытается им это растолковать. Кричит сор­ванным голосом:

– Нет вода!.. Нет еда!.. Нет остаться!.. Идти туда!.. – простирает руку, указывая на горизонт, задымленный зноем. – Еще три дня…

Беженцы заглушают его своими стенаниями. Их качает туда-сюда, как обезумевшую волну. Они сами не знают, что сделают в следующую минуту. Ко мне проталкивается Ясид и сквозь зубы цедит, что дело, видимо, плохо, слушать они ничего не хотят, придется стрелять. На плече у него – автомат. Я чувствую себя дурак-дураком: оружия не захватил.

– Ты их понимаешь?

– С пятого на десятое, - отвечает Ясид. – Близкий язык, какой-то из областных диалектов…

– А где Лелька?
– спохватываюсь я.

Ясид неожиданно ухмыляется:

– Загнал ее в подпол вместе с двумя другими девчонками, прикрыл крышку… ковриком… м-м-м… как точно?.. по-ло-вич-ком?.. Пусть пока посидят.

– Вылезут же!

– Не вылезут. Я им строго сказал…

Ясид хочет мне объяснить, что именно он сказал, но крик на площади внезапно сдувается, как будто из него выпускают воздух, между шеренгами вооруженных людей, в пустом коридоре смерти вдруг появляется дед Хазар, опускается на колени, при­жимается лбом к земле, и это зрелище до такой степени удивительное, что даже Ясид на секунду остолбеневает. Теперь слы­шен только тонкий певучий голос деда Хазара, сплошные ильла… амильла… хильля…

– Это по-арабски, - опомнившись, поясняет Ясид. – Читает первую суру Корана… Аль-Фатиха… Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!.. Если Аль-Фатиха не прочесть, любая молитва будет несовершенной.

Самое удивительное, что беженцы вслед за дедом Хазаром тоже опускаются – лицами в землю, а потом вслед за ним нестройно встают, но уже – как бы другие, притихшие, словно очнувшиеся от обморока. Они серьезно внимают словам деда Хазара, который вновь переходит на их язык.

Ясид проталкивается к Коменданту и начинает вполголоса переводить.