Тюфяк
Шрифт:
– Лекарь был, тетушка, - произнес Павел.
Перепетуя Петровна, наконец, заметила племянника.
– Что, батюшка, - сказала она, - уморил матушку-то? Дождался этакого счастия? Смотри, каким франтом, модный какой!.. На какой радости-то?.. Что мать-то умирает, что ли?
Павел не смел объявить тетке, что он едет в собрание. Но Перепетуя Петровна сама догадалась.
– На бал, что ли, они куда едут праздновать кончину матери?
– спросила она, обращаясь к ключнице.
Марфа молчала.
– На бал, что ли, едете
– продолжала она, обращаясь к Павлу.
– Нас звали, тетушка, на дворянский бал.
– Да что, Павел Васильич, с ума, что ли, вы сошли, помешались, что ли, вы совсем с своей благоверной-то? Царица небесная! Не позволю вам этого сделать, не позволю срамить вам нашего семейства! Извольте сейчас раздеваться и остаться при матери, и жену не пускайте. Что такое? На что это похоже? Вы, пожалуй, и на похороны-то цыганский табор приведете - цыгане этакие... фигуранты! Только по балам ездить! Проюрдонитесь еще, по миру пойдете! Много отвалили за женушкой-то? В кулаке, я думаю, все приданое унесешь! Не смейте, сударь, ездить!
Старуха в это время застонала.
– Матушка моя! Голубушка! И ты мучишься - как не мучиться, видя этакую неблагодарность и бесстыдство! Мое не такое здоровье, да и то в груди закололо.
В это время в комнату вошла совсем одетая Юлия. Увидев тетку, она нахмурила брови и даже не поклонилась ей, но обратилась к мужу.
– Что ж? Поедем, пора!
Павел решительно не знал, что делать. Перепетуя Петровна вся вспыхнула.
– Нет, не пора и не может быть пора, потому что у него мать умирает.
Юлия сделала гримасу и продолжала натягивать французские перчатки.
– Велите подавать лошадей, - сказала она стоявшей тут горничной.
– Велите отложить лошадей, - перебила Перепетуя Петровна, поднимаясь со стула и придя в совершенный азарт.
– Павел Васильич! Что ж вы молчите? Велите сейчас отложить лошадей. Останьтесь дома и оставьте и ее: она не смеет против вашего желания делать!
Юлия взглянула на Перепетую Петровну и залилась самым обидным смехом.
– Что, ваша тетка, верно, сумасшедшая?
– спросила она Павла.
Перепетуя Петровна, не слишком осторожная в собственных выражениях, не любила, впрочем, чтоб ей говорили дерзости.
– Нет, я не сумасшедшая, а сумасшедшие-то вы с муженьком! Как вы смели мне это сказать? Я, сударыня, дворянка... почище вас: я не выходила в одной рубашке замуж... не командовала своим мужем. Я не позволю ругаться нашим семейством, которое вас облагодетельствовало, - нищая этакая! Как вы осмелились сказать мне это? Не смей ехать! Говорят тебе, Павел, не смей ехать! Командирша какая!.. Много ли лошадей-то привели? Клячи не дали. Франтить, туда же! Слава богу, приютили под кровлю, кормят... так нет еще...
Юлия сначала с презрением улыбалась; потом в лице ее появились какие-то кислые гримасы, и при последних словах Перепетуи Петровны она решительно не в состоянии была себя выдержать и,
– Вишь, как кобенится, вишь, как гнет, - вставай, батюшка, на колена, еще пощечину даст; вот так, в губу бы еще ногой-то! Таковский!
– Ой-ой! Умираю!
– кричала Юлия.
Больная, обеспокоенная криком, застонала. Павел был точно помешанный: не помня себя, вошел снова в комнату матери и сел на прежнее место.
Чтобы окончательно дорисовать эту драматическую сцену, явился Михайло Николаич Масуров, весь в мелу, с взъерошенными волосами и с выбившеюся из-под жилета манишкою. Вошел он по обыкновению быстро. Первый предмет, попавшийся ему на глаза, была лежавшая на диване Юлия.
– Это что такое?
– проговорил он.
– Верно, умерла матушка? Юлия Владимировна! Юлия Владимировна! Что вы такое делаете?
Вслед за тем Масуров вошел в спальню матери и увидел там сидевшего Павла, державшегося обеими руками за голову. Перепетуя Петровна в это время была в девичьей и пред лицом девок ругательски ругала их молодую барыню и, запретив им строго ухаживать за ней, велела тотчас же отложить лошадей.
– Что они, угорели все, что ли? Матушка-то, кажется, жива... еще дышит. Павел Васильич! Братец! Полноте, что вы тут делаете?
– Спасите жену, она умирает, - проговорил Павел, - бога ради, спасите!
Масуров пожал плечами и пошел к Юлии.
– Должно быть, угорели; старуху, верно, оттого и схватило.
Юлия по-прежнему лежала на диване с закрытыми глазами, всхлипывая и вздрагивая всем телом; по щекам ее текли крупные слезы.
– Сестрица! Юлия Владимировна! Вставайте, перестаньте плакать, что это вы делаете? Перестаньте гнуться, шею сломаете; постойте, хоть я вам платье-то расстегну. Платье-то какое славное, видно, бальное.
Масуров остановился и несколько минут посмотрел на невестку.
– Что ж мне с ней делать? Ей-богу, не знаю; разве водой вспрыснуть?.. Пожалуй, умрет еще - никого нет, проклятых.
С этими словами он вышел в залу, в лакейскую; но и там никого не было из людей. Делать было нечего - Масуров вышел на двор, набрал в пригоршни снегу и вслед за тем, вернувшись к своей пациентке, начал обкладывать ей снегом голову, лицо и даже грудь. Юлия сначала задрожала, чихнула и, открыв глаза, начала потихоньку приподыматься. Павел, подглядывавший потихоньку всю эту сцену, хотел было, при начале лечения Масурова, выйти и остановить его; но увидя, что жена пришла в чувство, он только перекрестился, но войти не решился и снова сел на прежнее место. Между тем Юлия совершенно уже опомнилась и, водя рукою по лбу, как бы старалась припомнить все, что случилось.