Тюрьма
Шрифт:
– Было это... лет пятнадцать тому назад, - шептал он, неподвижно остановив рыбий глаз на лице Миши, - вижу я - стал он у меня задумываться... сын-то, Алексей-то... В церковь - не ходит, в трактиры - не ходит... Присмотрел я за ним... а он со штундой связался... н-да... Поругал его, первым делом - смотри, говорю, я те задам! А он не прекращает... тут пожаловался я на него священнику... ну, пришёл он от священника... замечаю - злой такой... Я смеюсь ему - что, мол, задал тебе батюшка-то перцу? Тут он, на грех, как ругнёт его, батюшку-то... Я говорю - ах ты, такой-сякой! Как
– Жалеете теперь о нём?
– тихо спросил Миша. Старик не сразу ответил. Он помолчал, крякнул, несколько секунд бормотал что-то под нос себе и уж потом спокойно сказал:
– Когда и жалко... Всех жалко... Бывает даже убийцев и то жалко... Тоже - не всякий зря убивает... когда и за дело... Может, некоторых убийцев благодарить надо... Палач, примерно... Он ведь не зря, а для общей пользы убивает... Злодея и убить - не грех, а вы думаете, палачу-то сладко?
Миша быстро наклонился к отверстию в двери - он хотел видеть, что теперь выражает лицо этого старика, который неизвестно зачем отбросил от себя родного сына и способен пожалеть палача? Но лицо, как всегда, было подобно камню, покрытому трещинами, и глаза на нём блестели, точно два куска мутного стекла...
– Что смотрите?
– спросил старик.
– Так... ничего...
– тихо ответил Миша.
– Скажите, почему вам не понравилось, что сын со штундистами познакомился?
– А про неё говорили, что она вредная... штунда! Однако года три назад сидело здесь четверо их... ничего, степенные мужики! Грамотеи всё, смирные... худого за ними здесь не было замечено! Хорошие арестанты... Спрашивал я их про Алексея - не знаем, сказали. Нас, говорят, много. Пожалуй, это и верно - часто они здесь сидят...
Помолчав, он продолжал:
– Теперь преступников всё больше пошло... Раньше были одни воры, грабители, убийцы... а теперь вот начались студенты, рабочие, политические, штунда и ещё всякие... Развал пошёл!
– Это вы - неверно!
– горячо и торопливо заговорил Миша.
– Люди хотят исправить жизнь, сделать её лучше для всех...
Из-за двери раздался негромкий, сухой смех, и потом старик, покашливая, сказал:
– Слышал я это... да! Многие говорили так-то...
Он поднялся и ушёл, как будто недовольный и рассерженный.
А однажды он рассказал такую историю.
– Я ведь жалостлив... я могу людей понять! Сидел в моём коридоре беглый каторжник, - здоровенный такой парень, красавец, обходительный... Мужик был, а улыбался, как хороший барин... бывало - улыбается, и ни в чём ему не откажешь. Скажет: "Данилыч! Достань табачку!" Достану... Ну, и скрал он где-то себе ножик, сделал из него пилку, добыл сала - и давай решетку у окна обрабатывать... А я это тотчас и заметил... и так мне его жалко стало! Эх, думаю, брат, не удастся тебе это дело! Однако - не мешаю ему, пускай, думаю, тешится, всё не столь парню скучно жить... Долго он старался поди-ка,
Корней Данилыч ласково засмеялся.
– Ну, а когда работа у него до конца дошла - тут уж я и заявил начальнику...
– Зачем же?
– воскликнул Миша.
– А как иначе?
– спросил старик.
– Да вы бы этому, каторжнику-то, ему бы сказали!
– Чудак вы, - усмехнулся Корней.
– А как же решётка-то? Ежели она перепилена.
– Да ведь можно было тогда сказать, когда он только начал пилить!
– Н-да... так разве? Можно было эдак... это верно... Ну, а как я сделал - оно лучше - всё-таки занял себя человек...
– Но ведь его наказали за это?
– А как же? Нельзя без того...
– И - очень?
– Н-не помню... в карцере месяц сидел, однако... потом, кажись, на суде ещё что-то дали... уж не помню я...
– Какая нелепость!--возмущённо воскликнул Миша. Тёмное лицо старика странно закачалось в окошке, и он, вздохнув или позёвывая, медленно проговорил:
– Н-да... неисправимая жизнь!
...В таких разговорах старик и юноша проводили часы, один равнодушный и холодный, другой - полный бессильного негодования и недоумения. Между ними крепко стояла окованная изъеденным ржавчиной железом толстая дверь, и сквозь маленькое отверстие в ней бессонный и болтливый тюремный житель заваливал душу юноши угрюмым хламом своих воспоминаний. Миша начинал чувствовать зарождение чего-то тяжёлого и тёмного внутри себя.
Однажды он спросил Офицерова:
– Послушайте - неужели вам здесь нравится?
– Ежели бы не дрались - ничего бы...
– ответил рябой своим тихим, мягким голосом.
– Вас - бьют? Кто?
– Меня - редко бьют... Я говорю вообще, про всех!.. Арестанты дерутся...
– страшно. И надзиратели их бьют... не всех... не всякого можно ударить! Но - которых можно бить - тех уж без жалости!
Он пугливо передёрнул плечами, оглянулся и, широко открыв красивые глаза, продолжал:
– А я - не могу этого видеть...
Стояли они за углом тюремной башни, около кучи сора, щебня и каких-то обломков дерева. Над ними медленно и важно двигались тёмные тучи, дул ветер и приносил откуда-то из города разбитые, разрозненные звуки...
– Извините меня, - тревожным шёпотом заговорил Офицеров, часто мигая глазами, точно он видел пред собой что-то ослепительно яркое, - извините, может, это - моя большая глупость...
– В чём дело?
– понижая голос и волнуясь, быстро спросил юноша.
Офицеров подвинулся к нему и дрожащим голосом сказал:
– Это - насчёт бога... Вы - веруете?
Миша опустил голову и, не сразу, тихо ответил:
– Н-не знаю...
– И я тоже не знаю!
– торопливо подхватил тюремный надзиратель.
– Я очень думаю об нём... ведь если он, действительно... зачем же такой ужас везде?.. И жестокость? Вы - человек учёный... зачем же ужас и жестокость?
На глазах его явились крупные, тусклые слёзы, движением головы он стряхнул их и - поспешно, не оглядываясь, ушёл прочь.