Тюряга
Шрифт:
И чтобы показать, что разговор окончен, Здоровяк откинул крышку капота автомобиля, рядом с которым они стояли и деловито уставился на мотор.
— Давно я не видел моторов шестьдесят пятого года — сказал Фрэнк. — «Форд» снял их с конвейера только из-за маленького объема цилиндров. А между тем, эти моторы очень экономичны и в мощности не уступят «крайслеровским».
— Ладно, ладно, парень, отвали, ты мне мешаешь работать, — пробурчал Здоровяк.
— Старик! — быстро-быстро заговорил Даллас, обращаясь к Здоровяку. — Ну ты же меня подводишь, я обещал ему работу. Парня перевели из
— Из «Рэдстоуна»? — поднял свою маленькую голову Здоровяк. — Ты сидел в «Рэдстоуне»?
— Да, — сказал Фрэнк. — А что?
— А не знал ли ты там Джоуда?
— Как не знать — ответил Фрэнк. — Мы с ним корешили. Все девочек просил меня ему в презент принести, когда меня в увольнение отпускали.
— Да, это был его коронный вопрос, когда кто-либо возвращался, — сказал Здоровяк и вздохнул. — «Рэдстоун» — это не то, что «Бэйкли».
Они помолчали. Даллас незаметно подмигнул Фрэнку.
— Ладно, — сказал Здоровяк. — Здесь я не могу ничего тебе предложить. Но поспрашиваю у соседей. Думаю, что-нибудь тебе подыщу.
— Хорошо, — сказал Фрэнк. — И на том спасибо. Здоровяк остался, а они направились к выходу. Как обычно, их обыскал охранник.
— Эй, — сказал охраннику Даллас, смеясь. — Я тут часы потерял. Посмотри, может быть, в задницу закатились?
Он притворно наклонился, а потом быстро отскочил.
— Да пошел ты к матери, — безлобно ругнулся ему вслед охранник.
Через пару дней, после обеда, Фрэнк лежал на нарах в своей камере, оглядывая ее голые стены. В этот пасмурный день ему было особенно тоскливо, Даллас куда-то пропал, и все утро Фрэнк слонялся без дела. Он вспоминал такие же пасмурные дни в «Рэдстоуне», когда мог часами лежать на кровати, разглядывая фотографию Розмари, а здесь у него нет даже такой возможности, и ему остается только предаваться воспоминаниям. Он вспомнил, как ходили они с Розмари на каток, как ездили за город, как всегда под ее взглядами он чувствовал себя особенно сильным и ловким, и как в последний раз, когда он видел ее, по-мальчишески бросился с подкатившимся к его ногам мячом демонстрировать Розмари свое умение в регби. А ведь теперь она, наверное, даже не знает, где он находится. Драмгул вероятно, сделает все, чтобы информация о том, куда его перевели из «Рэдстоуна» была задержана как можно дольше. Надо бы попросить у Майснера бумагу, карандаш и конверт, думал Фрэнк, чтобы написать и отправить письмо Розмари, да и матери не мешало бы написать, где он находится, написать, что все в порядке, чтобы они не волновались. Впрочем, продолжал думать Фрэнк, бумагу и карандаш можно взять у Далласа, а капитана только попросить об отправке, так, чтобы она прошла незамеченной для Драмгула. Фрэнк не знал, какая сцена разыгралась утром в приемной начальника тюрьмы.
Розмари ворвалась в приемную подобно урагану.
— Почему, позвольте вас спросить, я и мать Фрэнка Леоне, узнаем о его переводе сюда из третьих рук?! Если бы не письмо одного из ваших заключенных, в котором он упоминает о Леоне, то, быть может, мы бы вообще не узнали, где Фрэнк находится? В «Рэдстоуне» сказали, что
— Успокойтесь, успокойтесь, — мягко сказал ей Драмгул, поглаживая усы. — С моей стороны здесь нет никакой вины. Это, верно, что-то перепутали в «Рэдстоуне».
— Но в чем дело?! — не унималась Розмари. — Какой смысл в этом переводе, ведь до освобождения Фрэнку осталось меньше шести месяцев? И потом, почему его перевели именно сюда?
— Не волнуйтесь, мисс, это обычный перевод. «Рэдстоун» слишком перенаселен, вот и вся причина.
— Я думаю, что это не вся причина, — сказала тогда Розмари. — Ведь вы и есть тот мистер Драмгул, из тюрьмы которого сбежал Фрэнк, чтобы увидеться на прощание с отцом.
— Но это просто совпадение, — сказал Драмгул спокойно. — И потом Леоне уже был наказан за свой побег, ему же набавили срок, и он его отсидел. Неужели вы думаете, что я буду ему мстить? Тем более, что я знал его отца?
— Я знаю, — холодно и спокойно сказала Розмари. — Вы ведь работали в одной школе у нас, во Флинте. Моя подруга рассказывала мне, что вы ненавидели отца Фрэнка. А когда однажды, уже будучи начальником тюрьмы, вы снова приезжали в Флинт, у вас была с собой фотография миссис Леоне.
— Ложь! — вздрогнул Драмгул.
— Но это была, как ни странно, именно моя подруга, которая нашла тогда в парке ваше портмоне и там была фотография матери Фрэнка.
— Очевидно, она что-то напутала, я никогда не терял никакого портмоне, — неуверенно поднялся из-за стола Драмгул. — К сожалению, ваше время истекло.
— Хорошо, я уйду, — сказала Розмари. — Но если с Фрэнком хоть что-нибудь случится, знайте, я этого так не оставлю. Я дойду до суда.
— Даже если бы я и был влюблен в его мать, — рассмеялся вдруг как-то странно Драмгул, — я думаю, это не повод, чтобы подавать на меня в суд.
— Но это и не повод, чтобы не отпустить заключенного на один день к умирающему отцу, — сказала Розмари.
— Я не имел права этого сделать, — возразил Драмгул. — Тогда в ходу была другая инструкция, — он отвел глаза в сторону.
Лежа на нарах, Фрэнк, разумеется, не знал и того, что произошло следующим утром, когда Розмари нажала кнопку звонка у входной двери дома Леоне во Флинте.
— Я наконец разыскала его, он в «Бэйкли», — взволнованно сказала она с порога матери Фрэнка. — В этом проклятом «Бэйкли», где начальник — тот самый Драмгул.
— Опять Драмгул?! — всплеснула руками пожилая женщина.
— Да, ваш бывший поклонник не может никак успокоиться. Я думаю, наверняка, это не случайный перевод.
— Почему ты называешь этого мерзкого типа моим поклонником? — спросила миссис Леоне. — Ни он, ни я, мы никогда друг друга не видели.
— Но ведь у него же была ваша фотография?
— О, здесь дело совсем в другом, — побелела миссис Леоне. — Я умоляю тебя не расспрашивать меня об этом. Я даю тебе слово, что никакой любовной интригой тут и не пахло, к сожалению дело было гораздо серьезней. Но я предпочитала и предпочитаю молчать, чтобы не дай бог, не навредить Фрэнку. Ведь Драмгул всесилен.