У парадного подъезда

Архангельский Александр Николаевич

Смотрят замки, горы, долы в глубь зеркальных рейнских вед. Моцарт, Моцарт, друг веселый под руку меня берет. (…) Моцарт! Скоро я уеду за кибиткой кочевой. У маркграфа на обеде я не буду, дорогой. (…) друг любезный! я на зоне буду помнить о тебе. Кто

куда, а-я в Россию, я — на родину щегла! Иней белый, ситец синий. Моцарт, Моцарт! Мне пора.

Да, филологу здесь есть где разгуляться. Да, зеркально умноженный-ряд цитат — от Гёте до Вяземского, от Пушкина до Мандельштама, от шубертовского мотива до жигулинского Бурундука («Моцарт слушал со вниманьем. / Опечалился слегка. / «Что ж, прощай. Но на прошенье / на, возьми бурундука»). отражает в себе всю семантическую историю русского четырехстопного хорея, одна из «ветвей» которой была проанализирована в главе «В тоске по контексту». Да, здесь сомкнуто несмыкаемое (следовательно — эклектика). Да, здесь все пронизано иронией (следовательно — и постмодернизм). Но разве ради этого написаны стихи — чтобы отражать, смыкать, иронизировать? Да нет же! Написаны они ради строк — «У маркграфа на обеде / я не буду, дорогой». Строк, в которых звенит тоска человека, помнящего, что век его — волкодав, что «Узловатых дней колена / Нужно флейтою связать» и что «Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, / И Гёте, свищущий на вьющейся тропе», прошли вместе с русскими поэтами XX века по иным тропам… Сопереживаёт знает, помнит — но к «маркграфу» Незван, выключен из культурной цепи, выпал из нее, как из гнезда. Единственное, что еще роднит с нею, — это горестное, загаженное, просветленное, смешное пространство России:

Чуешь, сволочь, чем пахнет?! — Еще бы! Мне ли, местному, нос воротить! Политурой, промасленной робой, русским духом, едрить-колотить! (…) Пахнет, Боже, сосновой смолою, ближним боем да раной гнилой! Колбасой, колбасой, колбасою! Колбасой! Все равно — колбасой! Неподмытым общаговским блудом и бензином в попутке ночной, пахнет Родиной — чуешь ли? — чудом, чудом, ладаном, Вестью Благой! (…)

И если кому-то жутко становится от кибировского языка, на котором он,

вопреки всем теоретикам, сумел таки вырыдать — самое святое, то представьте себе, на каком языке придется аукаться в надвигающейся мгле раскрепощенного плебса? (Если все мои опасения действительно осуществятся; верить в это, вопреки логике, не хочётся.)

…В начале нового царствования самой естественной исторической параллелью казалась нам параллель с возвращением Пушкина из ссылки в 1826 году, приглашением его во дворец, иллюзиями «Стансов». Боюсь, теперь нам все чаще придется цитировать Пушкина — позднего, Пушкина — годов 30-х. Пушкина скорбного, готового «Хоть плюнуть да бежать» из града, обреченного огню и пеплу, вослед Страннику. Пушкина, восклицающего:

О люди! жалкий род, достойный слез и смеха! Жрецы минутного, поклонники успеха…

Пушкина, готового бросить вызов пошлым «Северным пчелам» и бойким «Библиотекам для чтения», пойти на заведомый финансовый крах и выпустить в свет культуртрегерский «Современник». Название журнала звучит как вызов, ибо он заведомо не-современен: не печатает модных романов и политических сплетен; предпочитает им Гоголя и Ал. Тургенева, разбор математического ежегодника и повесть Султана Казы-Гирея… Затея трагическая; падение тиража и разорение обеспечены. Но —

Как часто мимо вас проходит человек, Над кем ругается слепой и буйный век, Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг и в умиленье!

Нельзя сказать, что возможную актуализацию таких параллелей никто три-четыре года назад не предвидел.

Но связывали ее с неверием в до конца честные помыслы «царя», с ожиданием, что он обманет, не дарует обещанные свободы.

Однако вон как вышло: «царь» не очень-то церемонился с нами (высокомерный окрик на Сахарова за день до смерти Академика до сих пор стоит в ушах); принимал сомнительные Указы (выборочное возвращение гражданства — разительный пример).

И все-таки «царь» не подвел. Да «псарь» зато постарался. А «чернь» не упустила своего. 1990, август.

Р. S. Впрочем, и «царь» оказался «псарем». Но дело не в нем, а в нас.