У пристани
Шрифт:
— Кого? Где? В чем дело? — встрепенулся Богдан, заинтересованный этим явлением.
— Сей есть соглядатай из стана филистимлян, — заявил величаво Сыч, останавливаясь перед гетманом и выпуская из рук обезумевшую от страха фигуру.
Лысый шляхтич как стоял, так сразу и упал на колени и, протянувши к небу худые, как две жерди, руки, простонал едва слышным голосом:
— Литосци!
— Ге-ге, теперь возопил гласом велиим! — заговорил, улыбаясь во весь рот и шумно переводя дыхание, Сыч. — А что он шпион, так и паки реку. Я его сцапал во рву вот с этими самыми бумагами... Хотел было дать драла, но аз накрыл его правицей. «А что ты, — спрашиваю, — такой-растакой сын, здесь поделываешь?» Так он такую понес околесицу,
Во все время доклада Сыча шляхтич опустил простертые руки и шептал только дрожащими, побелевшими губами:
— Литосци, литосци, ясновельможный!
Старшина хохотала, глядя на этого шляхтича, да и трудно было удержаться от смеха: его длинное, худое лицо, искаженное ужасом, с всклокоченными жидкими волосами и открытым ртом, было очень комично.
— Как имя? — спросил строго гетман.
— Яков Кобецкий... из Хмелева, — едва вымолвил, трясясь как осиновый лист, шляхтич.
— Чем занимаешься?
— Служу музам и грациям.
— Кому?
— Музам и грациям, — вспыхнул поэт.
— Что ж ты делал во рву?
— Когда я окончил оду на победу славной шляхты над схизматами, то тогда лишь заметил, что крепость пуста, что все бежали... Ну, я испугался...
— И остался во рву?
— Обронил там свои сладкозвучные вирши... и вернулся за ними.
— А чего ж ты бежал?
— Что же, и Пиндар бежал {55} , — вздохнул глубоко несчастный поэт.
— А когда отсюда вышли войска, жители и куда направились?
55
Что же, и Пиндар бежал. — Пиндар — греческий поэт (около 518-448 гг. до н. э.).
— Клянусь Парнасом, не знаю... Позавчера было шумно везде, и я искал уединения, чтобы в тиши настроить свою лиру... но шум и гвалт меня преследовали... Я прятался с робкою музой, но, увы, только вчерашний день был покоен и тих и вдохновил меня...
Взрыв хохота прервал шляхтича; он стал испуганно озираться по сторонам и замолчал.
Богдан становился раздражительнее и мрачнее; общая веселость не гармонировала с его душевным настроением.
— А кто здесь был? Одни ли войска? Или и шляхетские семьи?
— О, здесь были розы... здесь сверкали на земле звезды... здесь блистала красота! Я порвал много струн в своем сердце на песне...
— Какие фамилии здесь были? — топнул гетман ногою.
— Ай, литосци! — закрыл руками глаза себе шляхтич. — Я фамилий не знаю... мне они не нужны... только красота...
— Так ты ничего не знаешь? — прикрикнул на него Богдан.
— Ой, Ясноосвецоный пане, я не виноват! — стонал и всхлипывал с отчаянием служитель муз и граций. — Я прежде писал оды полякам на победы их над хлопами, а ныне я стану писать оды вам на победы над шляхтой.
— Не нужно нам твоей продажной музы, — прервал его предложение гетман, — уведите этого поэта, где взяли, в ров... а нам, коли никого нет, оставаться здесь нечего... Собирайте войска! — сказал сурово Богдан и махнул рукой, чтобы увели пленника.
Все, заметив неудовольствие гетмана, поспешили выйти из комнаты.
Один лишь Чарнота задержался на время и по уходе всех сообщил интимно Богдану, что в войсках идет волнение, что причин его он хорошенько не разобрал, но, видимо, народ подозревает кого-то в потворстве ляхам и в предательстве, а потому сделанное им сейчас распоряжение поднимет целую бурю, — войска же устали и рассчитывали вознаградить себя хоть добычей, а тут снова им объявлен
— Раз я сделал распоряжение, брате, так оно нерушимо, — ответил резко Богдан. — Гетман — не баба, чтоб менял свои слова. Этак, пожалуй, и во время битвы еще станут просить себе отдыха. Успеют отлежать и дома свои бока!
— Как дома? — изумился Чарнота.
— Так, дома: не вперед мы пойдем, а назад {56} . А вот относительно предательства так они правы. У нас завелись какие-то шашни с панями, а те передают все, что у нас делается и предполагается, нашим врагам.
Чарнота был поражен сначала словом «назад» и только что хотел на него запальчиво возразить, как последние речи гетмана просто отняли у него способность говорить: ему показалось, что гетман намекал на него прямо и что в этом намеке было столько оскорбительного подозрения, столько чудовищной лжи на его возлюбленную Викторию; он побледнел смертельно и почувствовал, как в груди его заклокотал огненный поток и зажег дыхание расплавленною струей.
56
Так, дома: не вперед мы пойдем, а назад. — Здесь М. Старицкий с целью сокращения произведения выпускает ряд событий. Захватив Збараж, Б. Хмельницкий двинулся дальше, 26 сентября передовые отряды украинского войска были под Львовом, а через два дня подошли основные силы и татарская орда во главе с ханом Ислам-Гиреем. Я. Вишневецкий и Н. Остророг, руководившие обороной Львова, перед этим бежали в Замостье, захватив с собой большое количество золота и драгоценностей — на сумму более миллиона злотых, — собранных шляхтой и мещанством на оборону города. Осада Львова продолжалась до 16 октября. М. Кривонос 5 октября взял Высокий замок — мощную крепость, господствующую над всем городом. Из-под Львова Б. Хмельницкий двинулся к Замостью — по тем временам почти неприступной крепости. Здесь Я. Вишневецкий сконцентрировал огромное количество отборного войска — около 20 тыс. человек, — но, заметив приближение Б. Хмельницкого, сам бежал в Варшаву. Б. Хмельницкий осадил город, взял с него выкуп и возвратился на Украину.
— Да, завелись, — продолжал Богдан, не предполагая вовсе, что каждое его слово било страшным молотом по голове Чарноты, — на вот письмо, я его нашел здесь у коменданта, прочти его, ты хорошо знаешь по-польски; оно тебе объяснит многое... прочти и выследи мне иуду... Тебе, мой друг, поручаю я это.
Чарнота почти выхватил письмо из рук гетмана и, взглянув на бумажку, чуть не упал, — все перед ним закружилось и зашаталось, буквы в письме налились кровью. Это письмо принадлежало руке его дивной Виктории.
— Змея! — застонал он, сжимая в руке эту убийственную улику, и опрометью выбежал на майдан.
LIX
Не помня себя, не сознавая даже вполне ужаса разрушений, опустошивших его душу и сердце, Чарнота спешил к Виктории, к своему солнышку, согревшему, хотя и поздно, его сиротливую жизнь, спросить у нее, доведаться, правда ли все это? Ее ли это рука? Ведь может же быть фатальное совпадение, ведь не зверь же она косматый.
— О господи, отврати! Спаси меня от позора! — шептал он, торопливо пробираясь сквозь толпу.
Чем ближе он приближался к усадьбе, занятой Варькой, тем гуще становилась толпа среди бурливших, сходящихся и расходящихся групп людей, рос угрожающий ропот и слы— шались уже вылетавшие, как ракеты, слова: «Что ж это, братцы, за атаманье? Обзавелись ляховками и из-за них потурают нашим врагам! Не надо нам таких обляшков! Тащи сюда бабу!»
Чарнота ринулся к усадьбе; появление его, общего любимца, несколько смирило мятеж.