Убей свои сны
Шрифт:
Я выразительно стучу пальцем по лбу. Какая письменность под водой? Даже клинопись, выбитая на камне, не устоит против великой силы волн и великого аппетита морских уточек. Но Марк не понимает. Ему необходимо знать, что мы из рода в род передаем священное знание, лелеемое от начала времен и повествующее… а о чем, собственно?
– Ладно! – сдаюсь я. – Мы пошли другим путем. У нас то, что узнал один, узнают и остальные. Потому что рано или поздно все мы становимся морем. Оно растворяет содержимое наших мозгов, если так можно выразиться. Растворяет и претворяет
Уфф, слышал бы меня мой грозный предок по имени Балор! Он бы ржал, как ненормальный.
– Так получается, море – это гигантский компьютер? – обалдевает Марк.
– Хорошо защищенный от вирусов, - ворчу я. – Намеренных вредителей среди фоморов замечено не было. Пока. Но кто знает, чего мы еще наберемся, среди людей бегая?
Мой суженый качает головой. Люди – на удивление твердолобые существа. То есть крепкие умом. В общем, сколько им ни расскажи, они не дают себе труда осознать полученное. И немедленно принимаются требовать еще. А я так устала…
День был чертовски длинным. Сперва Мулиартех свалила Марка балоровым взглядом, самым древним психотропным оружием на земле. Хорошо, что не смертельным, а только усыпляющим. Потом мы через весь город везли бесчувственное тело ко мне домой. Приводили беднягу в себя. Успокаивали после радостной новости, что отныне он - нареченный фоморской принцессы (по людским меркам - кошмарной уродины). Отпаивали всеми видами горячительных напитков, обнаруженными в доме. Потом старая кошелка убыла в ванную, откуда не вернулась. Совсем. Парень опять впал в истерику. Но ненадолго. Слишком уж он любопытен. Любопытство-то его и реанимировало, а вовсе не коньяк и не ерофеич с ратафией, которые Кавочка готовит по рецептам позапрошлого века.
Но коньяк, ерофеич и ратафия тоже хорошо пошли. И идут до сих пор.
– Слушай! – воодушевленный крепкими напитками, Марк идет на приступ больной темы. – А зачем тебе я? Я же вижу – у вас совсем другие, а-а-а, ы-ы-ы… стандарты красоты!
– Ну, другие, - пожимаю плечами я. – Откровенно говоря, мне очень жаль, что так вышло. Что ты очень сильный провидец. Что морок на тебя не действует. Что ты видишь меня во всей моей, гм, фоморской красе. Если б ты был чуть-чуть послабее, я к твоему пробуждению уже знала бы, какую девушку тебе хочется. И ты бы ее получил.
– Думаешь, мне нужна вся эта… фоморская ложь?
Черт! Ну до чего прямолинейный сукин сын!
– Твои нужды мне до фени. Все дело в интересах моего рода! – Я решаю быть не менее прямолинейной… акульей дочерью. – Вполне вероятно, что нашему племени понадобится ребенок с кровью провидца. И тогда я должна зачать от тебя. А у тебя на меня встанет?
Марк давится печенюшкой и долго кашляет, осыпая нас обоих имбирной крошкой.
– Не уверен… - продышавшись, хрипит он. – Ты для меня очень… своеобразная.
– Это еще мягко сказано, - ухмыляюсь я. – Во-от... А мне бы не хотелось прибегать к разным сомнительным экспериментам в человеческом духе.
Марку опять нехорошо. В голове его возникают ужасающие картины извращений, которым мы станем предаваться в селекционных
– Я искусственное оплодотворение имею в виду, - успокаиваю я разбушевавшееся воображение суженого. – Придется обманывать очень много земной аппаратуры. Чтобы целая орда специалистов не спятила, обнаружив на экранах черт знает какую физиологию, доселе на экранах невиданную.
Тут уж мы оба принимаемся хохотать, представив себе реакцию простых и непростых специалистов, которым выпадет счастье… Нет, определенно пора в постель. Спать. Я, например, клюю носом. Но заснет ли Марк в моей постели, зная, С КЕМ рядом он засыпает?
– У тебя, наверное, тоже есть хвост! – озвучивает он свою очередную догадку.
– У меня все есть, - рублю я как на исповеди. – Хвост, плавники…
– Жабры…
– Какие жабры, о чем ты? Мне и кислород-то не нужен. – Я, когда пьяная, такая откровенная становлюсь, такая откровенная…
– Да ну?
– Ну да! Так же, как письменность. Для меня это все, - я размашистым (чересчур размашистым) жестом указываю на окно, за которым мирным сном почивает человеческая цивилизация, - игрушки. В которые я играю, пока я здесь. В бездне, - тут меня пробивает на поучительный жест – палец, поднесенный к носу, и глаза, сведенные все к тому же носу. Марк давится криком от представшего перед ним зрелища. – В бездне кислорода очень мало. И там мы становимся другими. Не такими, как в молодости, пока ходим среди людей и живем наверху… то есть на мелководье.
– А какими? – жадно интересуется Марк. Ну что я говорила? Дикарь. Сколько ни дай, все слопает и потребует добавки.
– Ты же меня и такой, какая я есть, не видел! – Я качаю головой. Он что, совсем не слушает? Ни про хвост, ни про плавники… - Вот я сижу перед тобой на стуле, у меня стройные ноги и отличный зад. Все это – дань земной моде! А я, натурально, не такая.
– А какая? – Кажется, он меня подначивает. Ну, щас я тебе покажу!
– Пошли в ванную! – решаюсь я.
Ванна у меня первоклассная. Бассейн, без преувеличений. Марк присвистывает, разглядывая беломраморные изыски на стенах и на полу самого большого помещения в доме. А как же иначе? В этой лохани полоскали плавники поколения фоморской знати. Не могли же они сидячей шайкой удовольствоваться, не люди, чай.
Я бестрепетно раздеваюсь и захожу в воду, которая всегда стоит в ванне. Холодная, конечно. Нам не нравится гретая вода. С хлоркой мы еще как-то миримся, но плавать в бульоне… Ноги мои схлопываются в хвост, отнюдь не рыбий. Это у бабки хвост, как у китихи, а у меня – другой. Как у морской змеи или, скажем, у мурены. Тонкий (относительно), привольно извивающийся, с лентами плавников по всей длине.
Марк охает. Почти восхищенно – или это только кажется? Слава Лиру, хоть не блюет. Все-таки художники – более привычный к чудищам народ, чем представители других профессий. Я картинно лежу в зеленоватой воде, помавая нижней половиной себя. Жених мой богоданный присаживается на бортик, осторожно проводит рукой по моей синей коже в изящных черных разводах.