Убейте льва
Шрифт:
— Я предлагаю Куснираса.
Собрание оживляется. Начинается дискуссия. Пепе Куснирас, «первый цивилизованный пончиканец», — согласно достопамятным словам Армандо Индюшана, репортера газеты «Весь свет», — пятнадцать лет болтается за границей, обучаясь в лучших университетах.
— У него есть то, что никому не ведомо в Пончике, — культура, — говорит Придурэхо.
— Минуточку, — вмешивается Благодилья, чувствуя себя оскорбленным и лично, и за ближних своих. — Здесь присутствует дон Касимиро Пиетон, кладезь знаний.
Дон Касимиро, сидящий в президиуме рядом с Благодильей, скромно потупляет взор и говорит со снисходительной
— Да, но Куснирас моложе.
Банкаррентос, опираясь на костыли и здоровую ногу, встает и говорит:
— Я поддерживаю эту идею. Кандидатом нецелесообразно быть никому из нас, все мы слишком известны. Нам нужны новые лица, и Куснирас — одно из таких.
— Кроме того, не будучи одним из нас, — говорит дон Бартоломе Ройсалес, выдвигая неоспоримый аргумент, — Куснирас — один из наших.
Дон Бартоломе принадлежит к семейству Роллс-Ройсалесов, которое так прозывается в отличие от других Ройсалесов, у которых нет «роллс-ройса».
— Куснирас ездит верхом, имеет аэроплан, играет в гольф, стреляет оленей и говорит на трех языках, — перечисляет Пако Придурэхо. — Что нам еще нужно?
— И ему тридцать пять лет! — восклицает дон Ремихио Глупесиас, один из старейших умеренных. — Нашу партию может спасти только молодость.
— И никто его уже не помнит! — говорит один из присутствующих.
— И упрекнуть ни в чем не может, — добавляет другой.
— Плохо то, что у него нет здесь недвижимого имущества, — напоминает сеньор Де-ла-Неплохес, никогда не выезжавший из Пончики.
— Он из тех, кто дал деру с деньгами, убоявшись разорения, — замечает дон Игнасио Пофартадо, видно забыв о своем миллионе, переведенном в банк Бильбао. — Они не остались, как мы, чтобы сражаться с обстоятельствами.
Когда Бестиунхитран изобрел Закон об экспроприации, семейство Куснирасов распродало земли, обменяло в Нью-Йорке мешки своих песо на доллары и отправилось жить за границу с намерением не возвращаться.
Пако Придурэхо клянется, что в течение трех недель, проведенных в Уайт Плейне вместе с Куснирасом, не было дня, чтобы последний не вспомнил о Пончике.
— Он очень тоскует по своей земле, — заключает Пако.
— Куснирасы были и есть большие друзья моего дома, — говорит дон Карлосик, — но если Пепе придет к власти, будет ли он блюсти наши с вами интересы?
— Как свои собственные! — обещает Придурэхо.
Толи благодаря энтузиазму, который всегда вызывает свежая мысль там, где она никогда не проявляется; то ли потому, что не был найден иной выход, но умеренные тем вечером постановили предложить Куснирасу стать их кандидатом. Тут же сели за стол и написали ему в послании, что пришли к такому решению, «принимая во внимание его высокую гражданскую нравственность, твердость политической позиции, выразившуюся в добровольном изгнании, на которое он себя обрек, а также его личные высокие достоинства». Но в действительности главным фактором, повлиявшим на исход дебатов, было соображение, высказанное доном Бартоломе радостно и мечтательно:
— Если он прибудет на аэроплане, мы победим на выборах.
Ибо в Пончике никто и никогда не видел аэроплана.
Глава VI. High life [2]
Ангела дубасит по огромному роялю «бессендорфер», купленному ее супругом
2
Светская жизнь (англ.).
Дон Касимиро Пиетон ожидает, когда придет его черед читать «Оду Демократии», недавно им сочиненную. Кончита Парнасано жует английские галеты, обмакивая их в херес; падре Ирастрельяс клюет носом, Пепита Химерес еле дышит в экстазе, Банкаррентос, уже лет пять добивающийся благосклонности хозяйки дома, не спускает с нее глаз; две сестрицы Даромбрадо скучают, дон Густаво Эскотинес слушает, потому что пришел сюда, чтобы не идти в казино. Все они сидят в венских креслах и составляют публику.
Пьеса заканчивается внезапным визгливым аккордом. Слушатели разражаются аплодисментами и криками «браво».
— Прекрасный концерт! — говорит донья Кончита, стряхивая с себя крошки.
— Что было бы с нами без вас, донья Ангела, — говорит падре Ирастрельяс, очнувшись. — Этот остров стал бы пустыней!
Банкаррентос, хромая и покручивая ус, приближается к Ангеле и, глядя ей в глаза, говорит:
— Великолепно!
Убивон, престарелый пылкий каталонец, размахивая руками и брызгая слюной в лицо Простофейре, кричит:
— Вы не поспевали за мной. Вторая скрипка так не играет. Когда я делаю таралиралирали, вы должны делать тиралиралирала, а не тарилаларилалали, как у вас выходит, потому что иначе у меня не выходит таралалитаралала, следующее дальше. Понятно?
— Да, доктор. В другой раз постараюсь сыграть лучше.
— Эта музыка, — говорит Пепита Химерес, беря розетку с апельсиновым мороженым, поданную ей лакеем, — так чудесна, что совсем сразила меня.
— I say! [3] — замечает леди Фоппс, высвобождая виолончель и сдвигая колени.
Старый Варбос без единого звука укладывает свой альт в футляр.
— Ваше исполнение не уступает лучшим оркестрам, — говорит дон Касимиро Пиетон, присоединяясь к восторженному хору.
3
Здесь: Я думаю! (англ.)
В салон входит дон Карлосик, одетый на английский манер и благодушно настроенный.
— Неужели я опоздал? — спрашивает он.
— Вы не знаете, как много вы потеряли! — говорит дон Густаво Эскотинес.
— Ты пришел как раз вовремя, успеешь послушать оду дона Касимиро, — говорит Ангела.
— Очень рад! Очень рад! — произносит дон Карлосик упавшим голосом.
— Это импровизация, — скромно предупреждает Пиетон.
— Я задержался, потому что играл в домино с Бестиунхитраном, — сообщает дон Карлосик на ухо дону Густаво Эскотинесу. — Предложат ли яблоки, предложат ли груши, ты и то и другое откушай. Я просил его не отнимать у меня усадьбу в Кумдаче.