Убить демиурга!

Фирсанова Юлия Алексеевна

Неуютно было ужасно, когда Вероника почти силой – и откуда только эта самая сила взялась – подняла Илу с пола и обняла, смущенно шепча:

– Ну чего ты, не надо так. Все хорошо будет, никогда так больше не делай, хочешь поблагодарить, спасибо скажи и все, а так не надо. Я себя какой-то сатрапкой-рабовладелицей ощущать начинаю. Мы же вроде как подружились, а ты на полу пыль собираешь. Не надо, пожалуйста!

– Спасибо, – воплощая просьбу Ники в жизнь, робко улыбнулась Ила, взмахивая мокрыми стрелками слипшихся от слез ресниц. – Сами Плетельщики Судеб надоумили меня к тебе явиться!

– Кто бы ни надоумил, хорошо

сделал! А ты и вовсе замечательно, когда послушалась! – объявила Ника, припоминая странную религию Альрахана, в которой, наверное, в силу почти бесконечных возможностей Владычицы, не было места богам. Лишь Плетельщики Судеб, загадочные незримые создания, выплетали дороги судеб людей. Но сами и только сами люди выбирали, на какую тропу ступить. Конечно, путались и ошибались, как же без того, но никого не винили в своем выборе, который потом, когда истечет отпущенный срок, рассматривался как единый узор, сообразно красоте и гармоничности коего отпускали его творца в следующую жизнь.

Грохот в коридоре помешал продолжению философско-религиозных рассуждений. Дарет мгновенно насторожился, положив руку на рукоять меча. А Ника удивилась:

– Что за погром, вроде не Французская революция на дворе?

После утренней попытки отравления традиционной кашей переселенка Соколова готова была поверить в штурм коридоров врагами. Ну и что, что раньше тут таковых не водилось? Специально для Ники, чтобы жизнь медом не казалась, взяли и завелись, десяток-другой.

– Сидите тут, – велел наемник девушкам и осторожно выглянул за дверь. Теперь, кроме легкого звяканья – остаточных явлений того самого первого грандиозного бума, из коридора дворца доносились еще сочная мужская брань и сдавленные женские всхлипы.

Что бы там ни творилось, на массированную атаку враждебных элементов это никак походить не могло. Почти сразу дверь, за которой скрылся Дарет, вновь открылась, и мужчина вернулся в комнаты с нечитаемым выражением на лице. Вроде бы его спина и загораживала теперь дверь, словно он не рекомендовал девушкам переступать порог, но в то же время загораживала так, чтобы при определенной доле усилий Ника могла просочиться наружу и выяснить все сама, не требуя объяснений, каковых охранник давать совершенно точно не хотел.

Как уж сие ухитрилась почувствовать девушка, не ясно, она даже не стала задерживаться, чтобы обстоятельно разобраться в правильности и источниках информации. Просто скользнула за спину Дарета и распахнула дверь.

Метрах в пятнадцати дальше по коридору плакала служанка, тщетно пытаясь сдержаться, для чего затыкала рот кончиком передника. Бедная девушка, скорчившись, сидела у опрокинутого ярусного столика-каталки, точно такого же, на каком утром привозили завтрак в покои самой Ники, и пыталась сделать хоть что-то с разлетевшимися вокруг судочками, тарелками, кусочками еды и осколками.

Над ней возвышался мужчина, красивый, даже очень красивый, несмотря на помятую, очевидно по причине бессонной ночи, или неумеренных возлияний, или же того и другого вкупе, физиономию.

Однако вся его мужественная эффектность – черные брови вразлет, высокие скулы, прямой нос, растрепанная грива темных волос – не произвела на Нику соответствующего впечатления. Ибо босоногий красавец-греза с обнаженным, хорошо прокаченным торсом орал самым непотребным образом на несчастную служанку. Вся вина бедняжки,

как следовало из членораздельных и нормативных обрывков текста, перемежающегося отборной бранью, сводилась к следующему: ее угораздило подкатить завтрак к дверям и не успеть убрать оный, когда Мистер Вселенная соблаговолил распахнуть дверь и, не глядя, ринуться вперед.

Ника не любила конфликтов и искренне удивлялась тем людям, которым жизнь не жизнь без хорошего ежедневного скандала для тонуса. Девушка не считала себя трусихой или тихоней, но ей становилось неуютно, когда кто-то начинал ругаться в ее присутствии, даже если ругался не на нее. И почти физически плохо чувствовала себя Вероника, когда поливали грязью кого-то без вины виноватого. Потому даже в телевизоре абонент Соколова игнорировала кое-какие каналы, сделавшие себе славу на пикантной подаче конфликтных тем и обилии чернухи. Говорят, не стоит слушать и смотреть на неприятное во время еды, потому что негативная информация «съедается» заодно с пищей. Так Ника вообще считала, что гадкие сцены не стоит «есть» ни под каким соусом. Одно дело истинные трагедии, знания о которых ввергают в состояние катарсиса и очищают душу, и совсем иное ругань базарная, площадная, чернушная. Даже просто слушая такое, оплеванной сама будешь.

Мастером-переговорщиком, вроде тех, про которых бывают американские боевики, девушка себя никогда не считала, но по возможности пыталась переключить внимание агрессоров с жертвы на что-то другое. Например, в транспорте достаточно было спросить, как куда-то добраться и сделать самые умилительно-жалобные глаза. И тогда даже самые сварливые бабки или заведенные пассажирами водилы бросали собачиться и пускались в объяснения, спасая занятную глупышку из бедственного положения.

Однако сейчас, глядя на этого зажравшегося, какого-то мерзкого, как червивое яблоко, лоана, Ника совершенно отчетливо поняла, что хочет не спросить дорогу к бальному залу. Праведное возмущение пузырьками газировки поднималось в крови, требуя выхода.

– Вы чего орете, будто шарики дверью зажало? – с равнодушием случайной зеваки осведомилась девушка, начиная атаку раньше, чем дала себе труд задуматься о безопасности такого поступка.

– Эта бессовестная тварь имела наглость опрокинуть мой завтрак! – возопил мужчина, гневно раздувая ноздри.

Бросив быстрый взгляд на Веронику, он затруднился с определением статуса. Одежда не по альраханской моде и фамильярная острота свидетельствовали, что перед ним не служанка, но вот кто именно и чего ей надобно, скандалист, квасивший более суток подряд, с ходу решить не мог, а потому выбрал, как ему показалось, беспроигрышный вариант. Он предложил разделить гнев нерасторопностью прислуги. Любого знатного лоана должна была бы возмутить подобная оплошность.

– А мне кажется, вам, лоан, следует вспомнить о собственной совести, – задумчиво протянула Ника, загораживая собой плачущую служанку. – Толкнули девушку, орете на нее… поведение, недостойное настоящего мужчины.

Пока крикун набирал воздуха для «продолжения банкета», с языка Вероники полились слова, которые она не то чтобы не собиралась говорить, а скорее она опять не знала, что они скажутся, и сказала прежде, чем осознала смысл собственных речей:

– Или вы такой только с виду? Настоящий, а внутри гнильца. Да… похоже… И очень скоро это поймет и она.