Убить демиурга!
Шрифт:
– Ложь? – нехорошо прищурился Пепел. – Если так, ты, лоан Гордэстор, не откажешься примерить вещицу?
Крылья, пеленавшие посла, чуть расслабились и поставили усача в непосредственной близости от перстня. Посол на миг замялся и тут же вновь попытался нести пургу о насилии и неприкосновенности мужа столь высокого звания и о том, что не подобает ему мерить женские украшения из-за нелепых обвинений.
– Достаточно, – оборвал представление властный голос Гилианы.
Владычица могла усомниться в версии сына, слишком заботившегося о благе новой родственницы, но не в реакции песика, выведенного с единственной целью – распознавать любые запахи с высочайшей точностью.
Ана приблизилась
– Яд. Смертельный. Мгновенный. Ободок смазан зельем изнутри. – Голос Владычицы обжигал стужей. Теперь в нем тоже появились звеняще-шипящие нотки, словно она собиралась составить пару старшему сыну в змеиных метаморфозах.
– Невозможно, – шепнули побелевшие губы Гордэстора, глаза метнулись в сторону, но тут же уставились на Гилиану.
Обвинять Владычицу в обмане было невозможно по ряду причин. Во-первых, просто потому, что выдвигать обвинения против первого лица государства при сотнях свидетелей – родовитой знати этого государства – не лучшая политика для имиджа посла. Во-вторых, если перстень и впрямь оказался отравлен и это не подстроенная инсценировка – месть за предателя Торжена (да даже если инсценировка, но перстень на самом деле начинен ядом!), посол рисковал личной жизнью и здоровьем. Конечно, об осмотрительности и рассудительности альсора Пепла было хорошо известно. Однако сжимавшие тело путы чудовища, каковым обернулся мужчина, отчетливо убеждали в обратном. С этого типа в случае открытого возражения в самом деле станется надеть на палец жертвы перстень в качестве эксперимента и спокойно, оправдывая имидж, взирать, как жертва корчится в муках.
Гордэстор дураком не был и решил рискнуть, рассудив, что открыто подставлять его, попирая все каноны дипломатии, Гилиана, даже если каким-то чудом узнала о Торжене, не решится. А значит, это чужая подстава! Посол обратился к гневающейся женщине со всевозможным смирением:
– Правосудия, Владычица Гилиана! Лишь на него уповаю! Пусть великая магия твоя укажет истинного отравителя, осмелившегося вбить клин меж узами вековечной дружбы наших держав!
– Пусть укажет, – гвоздем вбила фразу Владычица, и с тонких пальцев ее, унизанных кольцами, сорвался голубой, пронзительно-яркий огонек. Ударившись о перстень, он воздвигся светящимся голубым зеркалом, в котором, как на экране большого двустороннего телевизора, все, кто не зажмурился, смогли разглядеть подробности злодеяния.
Мужчина, чья одежда весьма напоминала колоритное одеяние посла, если ободрать с него все украшения, вышивку и втрое заузить рукава и шальвары, топтался у стола с распахнутым футляром. Напряженная поза свидетельствовала о крайней сосредоточенности, а подергивание – о явной опаске индивидуума, занятого неким делом.
Опустив взгляд ниже, Вероника, да и все прочие, сразу поняла: подозрительный тип занят тем самым делом, результат коего и вылился в сегодняшний скандал. Одной рукой брюнет держал крохотную открытую пробирочку, очень походившую на пробник духов, а второй аккуратно обрабатывал кисточкой внутреннюю сторону перстня, выложенного на желтой салфеточке рядом с футляром.
– Килис, прислужник-стольник! – прошипел сквозь зубы Гордэстор с презрительной ненавистью, к которой примешалась толика удивления: «Как это ничтожество посмело вести свою игру? Или его кто-то купил?» Посол даже не обратил внимания на то, что путы
– Вряд ли мы видим процесс полировки украшений, – язвительно прошипел Глеану.
– Что скажете, лоан Гордэстор? – Черная бровь Владычицы изогнулась, в остальном лицо казалось венецианской карнавальной маской из тех, что застыли в выражении вечного покоя.
– Навет и происки врагов союза наших держав, не иначе, Владычица, – снова повторил избранное оправдание посол, чувствуя слова Владычицы горячими угольями на своей шкуре.
– Навет? – Едва уловимая недоверчивая усмешка промелькнула на прекрасных губах Аны, и новая искра, на сей раз золотая, сорвалась с руки, устремляясь к перстню вместе с приказом, направляющим заклятие: – Исток и первопричина!
Вот теперь хитроумный лоан Гордэстор понял, что крупно попал, потому как все увидели двух мужчин, ведущих задушевную беседу. Вторым был покойный со вчерашнего утра сенешаль Торжен, а первым соответственно сам высокий посол.
Нидорец нашел в себе силы отвести взгляд от видения, крушащего все интриги, и тут же пожалел о том. Ибо глаза Владычицы Гилианы были куда страшнее. Сапфировые кинжалы взгляда ударили в грудь, причиняя почти физическую боль. Или не почти?
Ужас сковал члены посла и одновременно распахнул двери идеям в вопящем от паники сознании. Гордэстор узрел выход и, сглотнув комок в горле, заговорил самым покаянным и проникновенным тоном, сожалея, что руки связаны и нельзя прижать обе к груди:
– Разоблачен я, и помыслы мои стали открыты тебе, о Владычица Альрахана и повелительница сердец, неровно бьющихся в каждом из зревших красу несказанную хоть единожды. Подкупом распахнул я поганый рот обуянного жадностью ничтожества, только чтоб знать, что мило тебе, о Владычица, что противно, ибо надеялся заслужить симпатию и снисхождение дарами да речами. В час же, когда нечестивец явился в стан мой, ища укрытия от погони после гнусных свершений, гнев безрассудный обуял сердце пылкое. Не мог поступить я иначе, чем по обычаям родины – поднес изменнику чашу с ядом. Лишь тогда опомнился, когда тварь сия на ковре издохла. Спала пелена ярого гнева, осознал: не в Нидоре я, безумный, но в Альрахане, и иные обычаи в крае твоем, Владычица, и иной для предателей суд. Однако ж поздно каяться было, и тогда завершить ритуал я верным слугам велел: бросил к ногам твоим труп изменника. Теперь же кару по заслугам своим принять готов за рвение излишнее, за тот огонь, что в душе запалила, о Владычица!
– Мама, не только твой разум, но и тело поистине всеохватно. Ноги аж до подворотни на Рассветной дотянулись! – изумился между делом Инзор, оперативно вычленяя из велеречивой болтовни посла зерна истины.
По всему выходило, что рыльце у посла в пушку, да только пух тот из другой подушки сыпали. Так откровенно подставляться с отравлением Видящей при обилии свидетелей нидорцы, блюдущие видимость приличий пуще самих приличий, не стали бы.
– Это аллегория, сын мой, – прохладно заметила Гилиана на пассаж Искры и, игнорируя столь же цветистые, сколь и лживые признания посла, велела Пеплу: – Отпусти.
Ленты-крылья разжались, и Владычица продолжила:
– Степень вины твоей, лоан Гордэстор, определена будет. По ней и кару примешь. Сейчас же повелеваем удалиться с праздника, который вольно или невольно, но был осквернен. Надлежит тебе передать в руки стражей альраханских для дознания отравителя, за стенами посольства нидорского укрывшегося. Травить его не надо! – Последнее Гилиана подчеркнула особенно ядовито, куда там невинному снадобью на перстне. Следующее распоряжение было отдано Инзору: – Килиса в допросную.