Убить пересмешника
Шрифт:
— Задавайте по одному вопросу зараз, Аттикус. Дайте свидетельнице ответить.
— Хорошо. Почему вы не убежали?
— Я старалась, но…
— Старались? Что же вам помешало?
— Я… он сбил меня с ног. Вон как было, он меня сбил с ног и навалился на меня.
— И вы всё время кричали?
— Ясно, кричала.
— Как же вас не услышали братья и сёстры? Где они были? На свалке?
Никакого ответа.
— Где они были? Почему они не сбежались на ваши крики? Ведь от вашего дома до свалки не так далеко, как до леса?
Никакого ответа.
— А может быть,
Никакого ответа.
— Может быть, вы начали кричать не из-за Тома Робинсона, а из-за своего отца? Так было дело?
Никакого ответа.
— Кто вас избил? Том Робинсон или ваш отец?
Никакого ответа.
— Что увидел в окно ваш отец — преступное насилие или полнейшее нежелание его совершить? Почему бы вам не сказать правду, девочка, — разве не Боб Юэл вас избил?
Аттикус отвернулся от Мэйеллы, лицо у него стало такое, будто у него разболелся живот, а у Мэйеллы лицо было испуганное и злобное. Аттикус сел на своё место и начал протирать очки платком.
Мэйелла вдруг обрела дар речи:
— Мне надо кой-чего сказать.
Аттикус поднял голову.
— Вы хотите рассказать нам, как всё было на самом деле?
Но она не услыхала сочувствия в его голосе.
— Мне надо кой-чего сказать, а потом я больше ни словечка не скажу. Этот черномазый меня одолел, и коли все вы, благородные господа, так ему это и спустите, стал быть, все вы просто вонючие, подлые трусы, вот вам и весь сказ, подлые вы трусы, вся ваша шайка! И зазря вы тут благородничали, мистер Финч, и зазря вы меня обзывали «мэм», и «мисс Мэйелла», и по-всякому…
Тут она расплакалась по-настоящему. Плечи её тряслись от гневных рыданий. Больше она ни на один вопрос не стала отвечать, даже мистеру Джилмеру, который пытался хоть чего-то от неё добиться. Я думаю, не будь она такая бедная и тёмная, судья Тейлор её арестовал бы за оскорбление суда и всех присутствующих. Аттикус каким-то образом — я не очень понимала, как именно — больно её задел, но ему это вовсе не доставило никакого удовольствия. Он сидел за своим столом, понурив голову, а Мэйелла спустилась с возвышения и пошла мимо него на своё место и поглядела на него с такой злобой и ненавистью — я никогда в жизни не видала, чтоб кто-нибудь так смотрел.
Мистер Джилмер сказал судье, что пока у него больше вопросов нет, и судья Тейлор сказал:
— Нам всем пора отдохнуть. Сделаем перерыв на десять минут.
Аттикус и мистер Джилмер сошлись перед креслом судьи, пошептались о чём-то и вышли в дверь позади свидетельского возвышения, и это было как сигнал, что всем нам можно немного размяться. Только тут я заметила, что сижу на самом краешке скамьи и ноги у меня онемели. Джим встал, потянулся и зевнул, за ним Дилл, а преподобный Сайкс стал утирать лицо шляпой. Жара невыносимая, сказал он.
Мистер Бракстон Андервуд, который всё время смирно сидел в кресле, отведённом для представителя печати, и впитывал, как губка, показания свидетелей, теперь обвёл сердитым взглядом галерею для цветных и встретился со мной глазами. Фыркнул и отвернулся.
— Джим, — сказала я, — мистер Андервуд
— Это ничего. Аттикусу он не скажет, он просто напечатает про это в хронике в своей «Трибюн».
И Джим опять стал что-то объяснять Диллу — наверно, что до сих пор было самое интересное, а мне казалось, ничего такого и не было. Аттикус и мистер Джилмер не вели друг с другом долгих споров; мистер Джилмер как будто даже нехотя выступал в роли обвинителя; свидетели отвечали послушно и почти не упирались. Но Аттикус когда-то сказал нам, что всякий юрист, который вздумает толковать на свой лад свидетельские показания, в конце концов получает от судьи Тейлора суровую отповедь. Аттикус хотел, чтоб я поняла: с виду судья Тейлор ленивый и сонный, но его не проведёшь, а это главное. Аттикус сказал — он хороший судья.
Скоро судья Тейлор вернулся и опять забрался в своё вертящееся кресло. Вытащил из жилетного кармана сигару и стал задумчиво её разглядывать. Я ткнула Дилла локтем в бок. Осмотрев сигару, судья свирепо куснул её.
— Мы иногда нарочно приходим на него смотреть, — объяснила я Диллу. — Теперь ему до вечера хватит. Ты только смотри.
Не подозревая, что за ним наблюдают с галереи, судья Тейлор ловко выдвинул губами откушенный кончик сигары… хлоп! — кончик сигары попал прямо в плевательницу, мы даже слышали, как «снаряд» плюхнулся в самую серёдку.
— Пари держу, если на меткость, так его никто не переплюнет, — пробормотал Дилл.
Обычно во время перерыва публика расходилась из зала, а сегодня никто с места не двинулся. Даже Бездельники остались, хотя им не удалось пристыдить людей помоложе, чтоб уступили место, и пришлось всё время стоять у стен. В общественную уборную мистер Гек Тейт, кажется, распорядился никого не пускать, кроме судейских.
Аттикус с мистером Джилмером вернулись, и судья Тейлор посмотрел на свои часы.
— Скоро четыре, — сказал он.
Загадочно и непонятно: часы на здании суда за это время должны были пробить два раза по меньшей мере, а я их ни разу не слыхала.
— Попробуем сегодня же и закончить? — спросил судья Тейлор. — Как ваше мнение, Аттикус?
— Пожалуй, можно и закончить, — сказал Аттикус.
— Сколько у вас свидетелей?
— Один.
— Что ж, послушаем его.
19
Томас Робинсон подошёл к свидетельскому месту и правой рукой приподнял левую. Он положил эту неживую руку на переплёт библии. Но едва он отнял правую руку, искалеченная левая соскользнула с библии и ударилась о стол секретаря. Том опять стал поднимать её, но судья Тейлор буркнул:
— И так хорошо, Том.
Том принёс присягу и занял место для свидетелей. Аттикус быстро-быстро стал его спрашивать, и вот что мы узнали: Тому двадцать пять лет, женат, трое детей; к суду привлекался: один раз был приговорён к месяцу тюрьмы за нарушение общественного порядка.
— Значит, было нарушение порядка, — сказал Аттикус. — В чём оно выразилось?
— Подрался с одним человеком, он хотел пырнуть меня ножом.
— И это ему удалось?
— Да, сэр, самую малость. Вы видите, я… — Том неловко повёл левым плечом.