Убийца
Шрифт:
– Твой хозяин рехнулся? – прошипел я, схватив посланца за грудки. – Что мы станем делать ночью, на тракте? Утром пойдём.
– Мне приказано поднять тревогу, коли ты вздумаешь баловать! – солдат отбросил мои руки и отскочил, выхватив кинжал. – Насрать, что ты будешь делать на тракте. Хоть трахай принцессу и графа, впридачу, а из обоза проваливай!
Я бы мог свалить этого гада, но без шума теперь вряд ли получится. То есть выйдет именно так, как он собирался сделать. Только хуже. Чёрт бы вас всех побрал! Когда же мне дадут отдохнуть? Или, как говорил отец Чеминдиан: господь приготовил
– Чтоб ты сдох! – пожелал я и пошёл радовать спутников.
То ли пребывая в шоке от предыдущего разговора, то ли в силу моего возросшего авторитета (хотелось верить), но спорить никто не стал. А возможно и выражение моей рожи не располагало к лишним разговорам, потому как граф открыл было рот, посмотрел мне в глаза и изменился в лице.
– Я пока что не хочу спать, - Вайолетта понизила голос и наклонилась к моему уху. – Однако же, очень надеюсь, что нам не придётся странствовать всю ночь напролёт.
Я огляделся: большая часть костров успела благополучно превратиться в едва различимые уголья, и ночная тьма сожрала фургоны и палатки богатых купцов. Все или спали, или готовились ко сну.
– Будь я один, - тихо сказал я, - ночь была бы более предпочтительна для путешествия. Но сейчас – не тот случай. Поэтому, отъедем на пяток лиг и заночуем. Если опять не приключится какое-то дерьмо.
Единственной пользой, которую принёс посланник Кору, оказался беспрепятственный проезд через охрану табора. Кроме того, я сумел незаметно срезать кошель у нашего помощника и сунул добычу в седельную сумку своего одра. Плата за беспокойство.
– Кстати, - буркнул солдат, когда мы уже отъехали от табора, - я тоже был третьим сыном. Прав ваш проводник – паршивое это дело. Никому ты нахрен не нужен.
Граф и принцесса переглянулись и их лица вновь отразили мучительное недоумение. С этими двумя что-то было не так. Очень не так. Но в чём дело я понять не мог. Все странности нашего путешествия были лишь частью какой-то большой картины, и я видел лишь её маленький кусок, поэтому понять, что именно изображено на полотне казалось невозможным. Пока, по крайней мере.
Что же у всех было над чем поразмыслить, пока мы плелись по ночному тракту к месту новой ночёвки. Шу и Вайолетта почти не разговаривали, а я злобно бормотал под нос все известные ругательства, на всех известных языках. Очень хорошо звучали ченнистанские, обычно их принимали за магические заклинания.
Когда по ощущениям мы проехали пять или около того лиг, я высмотрел в чёрной стене ночного леса что-то, типа просеки и приказал сворачивать с дороги. Возможность приказывать дворянам уже не радовала и даже не веселила – слишком я устал за сегодняшний день. И за вчерашний. И за последний год. И за, мать её, всю жизнь.
– Костёр зажигать не станем? – спросил Сигон, рассматривая лапы деревьев, колышущиеся над нашими головами.
– Нет, - отрезал я и спрыгнул с Уркагана. – Стоило валить из табора, чтобы тут же показать всем, где мы ночуем? Просто ложитесь и спите.
Так они и сделали. Ага, а рассёдлывать коней должен именно я? Вспомнилось ещё немного из ченнистанского.
Запас ругательств подошёл к концу и махнув рукой, я пошёл к месту ночёвки. Голубки обнялись ещё крепче и Вайолетта, улеглась на грудь графа. В который раз я поразился цинизму того, кто назначил Шу телохранителем. Это надо же: провожать возлюбленную к её будущему мужу. Интересно, эта идея не Нариму в голову пришла?
А, к дьяволу всё! Я завернулся в плащ и завалился под вздыбленный корень могучего дуба. Куст. Который рос рядом полностью закрывал меня от посторонних взглядов, но на всякий случай я положил возле головы несколько ножей. Потом закрыл глаза, надеясь увидеть хороший добрый сон. Ну, чтобы хоть что-то хорошее за весь день.
И кто просил-то? Убийца. Очевидно, я не заслужил даже такой малости.
Вновь снился тот день, когда отец выгнал меня из дома. Это проклятый кошмар приходил из года в год, вынуждая вновь и вновь скрежетать зубами и сжимать кулаки. И если другие воспоминания, хорошие и дурные, понемногу вымывались из памяти, то это крепко держалось за голову своими паучьими лапками.
Взгляды казались настоящим оружием, способным наносить увечья или даже убивать. Взор отца, замершего у окна, подобно неподвижной тени, бил в грудь, подталкивая к выходу. Старший точно нанизывал меня на длинный кол и, если бы в мире существовало овеществлённое злорадство, оно бы выглядело именно так. И куп де грас, как говорят портейнцы, перед тем, как резать глотку раненому. Во взгляде среднего не было враждебности – только жалость. И это казалось самым болезненным.
Где-то там, за дверью, скрывалась мать. Она уже сказала все слова, которые посчитала нужным сказать и в её зелёных глазах я не увидел ни единой слезинки. Она убедила себя, что всё правильно. Ещё бы, священная книга трёх Основателей была её единственным чтивом, а духовника, отца Харина, мать видела чаще, чем своего мужа.
Ощущая, как отчаяние плющит грудь, я последний раз посмотрел на лица родственников. Непреклонность, злорадство и жалость. Тычок, пронзание и удар милосердия. Дверь распахнулась и в чёрной непроглядной тьме послышался цокот копыт.
Из мрака медленно появился коротконогий гунн на своём исполинском жеребце. На бледной физиономии – ухмылка. Гунн покачал головой и вынул из ножен длинный меч.
Глава 8
8.
А как утро настало,
Как толпа всё свистала,
И к помосту всё ближе она подступала.
А как утро настало,
В лужах солнце сверкало,
Жить хотелось, но времени было так мало.
Казнь убийцы.