Убу
Шрифт:
Было утро. Стены вагона раздвинулись, и пораженная Додди увидела белую завесу из падающего снега. Сквозь толчею снежинок смутно темнели станционные постройки, пакгаузы, вагоны, стоявшие на путях. Снег был Додди в новинку, и, наверно, вам это покажется странным. Однако, проживя много лет в стране снежных метелей, Додди ни разу не выходила на улицу зимой, и теперь каждая снежинка, попавшая на её хобот, казалась ей странным холодным насекомым, и Додди с силой дунула в воздух, чтобы разогнать их назойливый, неприятный рой. Но еще больше, чем
Надо сказать, что люди местного цирка успели, правда, побеспокоиться о гостье и привезли на станцию четыре огромных теплых валенка из овечьей шерсти, подшитых кожей. Но Додди не оценила их заботу, хотя и позволила натянуть валенки на свои ноги. Стоило ей сделать несколько шагов по снегу в обновке, как она остановилась. Я не рискну предположить, что ей не понравился фасон или она почувствовала себя клоуном в этой обуви. Но все же явно ее что-то рассердило. Может быть, обувь жала или колола ступни. Додди согнула одну переднюю ногу в колене, резко брыкнула ею, и валенок, как запущенный катапультой, прошумел над головами столпившихся людей и канул в сугроб. Точно так же Додди поступила с остальными тремя. Пришлось ее снова загнать в вагон и послать людей за салом.
Через час Додди входила в заснеженный город, смазанная не хуже, чем какой-нибудь мотор на складе. Особенно густо, чтобы не потрескались от мороза, ей смазали салом кожные складки, уши, кончик хобота и подошвы.
От станции до первой улицы Додди шла по буграм, скользила по притоптанному снегу и даже один раз завалилась на бок, хотя ее вели за машиной, груженной песком, и человек, стоявший с лопатой в кузове, и она сама сыпали песок на дорогу. Однако все это еще не было бедой. Бедой стало то, что Додди все же успела сильно озябнуть и простудилась. Но хворь ее обнаружилась только на другой день после приезда — уже перед выходом на цирковую арену. А в тот вечер, едва Додди оказалась в теплом помещении, ей поднесли ведро разбавленного спирта, высыпали туда пачку рафинада и поставили это лекарство перед слонихой: «Пей, согревайся!»
Додди начала пить, сначала осторожно, потом жадно, а выпив, почувствовала, как теплеют ее уши и ноги, и приободрилась. Снег, который недавно на нее падал, представился теперь ее хмельному воображению чем-то вроде веселой мохнатой собаки, а мороз и холодный ветер показались приснившимися. К людям же, напоившим ее, она почувствовала такую любовь, словно это были рожденные ею слонята. Додди захотелось выпить еще и еще, и она вспомнила, что перед тем, как долить в ведро воды, ее дрессировщик отлил часть жидкости в поллитровую бутылку и поставил на подоконник. Неуверенно переступая помягчевшими ногами, Додди подошла к подоконнику и повела взглядом на увлеченных разговором людей. Бутылочное стекло было скользким, но все же Додди поднесла горлышко к своему рту. Однако слониха не была заправской пьяницей — посуда выскользнула из-под хобота, и звенящие осколки рассыпались по цементному полу загона.
— Ах, Додди, негодница, чтоб тебя! — обругал ее дрессировщик. — Ты захотела, чтобы тебе одной было весело?
Додди не поняла его огорчения. Она только стояла, с видом согласия покачивая головой, пока он ее отчитывал. Потом ее стало клонить ко сну. Слониха подогнула ноги и легла боком на мягкое сено.
К вечеру следующего дня публика заняла в огромном, недавно построенном цирке —
Однако представление чуть не сорвалось. Додди нельзя было выступать. Конечно, она молчала, но так решил за нее дрессировщик. Он переругался с дирекцией, доказывая, что Додди кашляет и чихает, что она не сможет выполнить ни одного трюка и что ей нужен покой.
— Но ты только взгляни, что творится в зале! — сказал директор и сделал умоляющее лицо. — Мы сейчас дадим ей таблеток. А после окончания — еще спирту. Разве мы не ходим на работу, когда кашляем и чихаем?..
И под звуки фанфар в ярком цирковом наряде, сопровождаемая своим дрессировщиком-клоуном, Додди все же явилась на арену.
Как вы думаете, с каким сердцем человек, любящий свою воспитанницу, должен заставлять работать заболевшую слониху? Да еще, как бы в насмешку и в укор, первая часть аттракциона представляла сатиру на людей, допускающих жестокость с цирковыми животными. Наш клоун делал вид, что зло бьет слониху, отчего она падала то на задние, то на передние колени, затем дергал ее за хвост, чтобы она села в металлическое кресло, все время бранился и под конец, будто окончательно рассвирепев на медлительную ученицу, ударил ее громадной дубиной по голове (сделанной, кстати, из легчайшего пенопласта).
— Варвар! — внезапно прохрипела Додди и повалилась на землю, как будто потеряв сознание, На шее у нее был припрятан портативный громкоговоритель.
И вот лежит наша Додди и слышит, как хлопочет над ней испуганный якобы дрессировщик, и знает она, что ей сейчас надо будет вставать для продолжения сцены, а вставать ей не хочется. И так тяжело ей, представьте, так нехорошо, как примерно было бы нехорошо вам, разбуди вас посреди ночи и заставь заниматься зарядкой. Додди и самой были странны ее новые ощущения, ее лень, но она ничего не могла с собой поделать.
По ходу представления клоун должен был побежать за врачом, а Додди следовало сразу же очнуться, переломить о колено дубину и заявить публике, что пришла пора перевоспитать дрессировщика. Но клоун уже несколько раз возвращался на арену, толкал Додди, кричал на нее, она же только слабо шевелила хоботом и раза два кашлянула.
Признаться, наш дрессировщик перепугался. Ведь Додди казалась умирающей! Не могло быть и мысли продолжать номер, надо было хотя бы поднять и увести слониху, чтобы у неискушенной публики не создалось впечатления, что в цирке действительно убивают животных. Надо отдать должное хладнокровию нашего товарища — он нашел способ оттянуть время.
— Будьте свидетелями на суде! — обратился он к зрителям. — Разве Додди оглушена?! Кто видел, чтобы я тронул ее хотя бы пальцем? Выходи! Я утверждаю: она спит! А вы можете проверить правоту моих слов. Спящая, она не любит громких аплодисментов. Они ее будят. Похлопайте!..
Все, конечно, приняли эти слова за приглашение участвовать в новой сцене, и по всем ярусам огромного цирка с прекрасной акустикой зааплодировали — и что же? — Додди действительно стала подниматься на ноги!
Но вставала она не потому, что ее разбудили оглушающие волны звуков, и не потому, что сыплющиеся аплодисменты представились ей армией банок с соками, сгущенкой и медом или гирляндами конфет и фруктов. Она поднималась на ноги потому, что вновь — может быть, ненадолго — ощутила себя здоровой и сильной, и сердце ее билось почти такими же мощными толчками, как в те минуты, когда она была особенно в ударе.