Уцелевший
Шрифт:
Но ей все равно надо с ним встретиться, говорю я. Она обещала. Подумай хотя бы о Треворе, о своем мертвом брате. Как бы Тревор отнесся к тому, что она обманула его единственного верного друга?
Она спрашивает:
— Откуда ты знаешь, как его зовут?
Кого?
— Моего брата Тревора. Ты назвал его по имени.
Так она же сама мне сказала, говорю я. В самом начале. Тревор. Двадцать четыре года. Покончил с собой на прошлой неделе. Гомосексуалист. Вероятно. У него был тайный любовник, которому теперь
— Ты все запомнил? А ты умеешь слушать, — говорит она. — Поразительно просто. А внешне ты как?
Внешне я страшный, смотреть противно. Настоящий урод. Прическа кошмарная. Прошлое мерзкое. В общем, я ей не понравлюсь.
Я спрашиваю про того друга ее брата Тревора, может быть, даже любовника, теперь овдовевшего, — она собирается с ним увидеться на той неделе, как обещала?
Она говорит:
— Я не знаю. Может быть. Я с ним увижусь, если ты кое-что для меня сделаешь прямо сейчас.
Просто имей в виду, говорю я ей. Сейчас у тебя есть шанс помочь человеку, скрасить его одиночество. У тебя есть замечательный шанс подарить любовь и поддержку кому-то, кто очень нуждается в этой любви.
— На хрен любовь, — говорит она, и теперь ее голос звучит так же глухо, как мой. — Скажи что-нибудь, чтобы я завелась.
Я не понимаю, что она имеет в виду.
— Ты все понимаешь, — говорит она.
Бытие, глава третья, стих двенадцатый:
«… жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел».
Послушай, говорю я. Я здесь не один. Нас здесь много — добровольцев, готовых выслушать и помочь.
— Ну давай, — говорит она. — Оближи мне грудь.
Я говорю, что она злоупотребляет моим природным сочувствием к ближнему. Я говорю, что сейчас брошу трубку.
Она говорит:
— Целуй меня всю.
Я говорю: я уже вешаю трубку.
— Грубее, — говорит она. — Делай это грубее. Совсем-совсем грубо. — Она смеется и говорит: — Лижи меня. Лижи меня. Лижи меня. Лижи. Меня.
Я говорю, что я вешаю трубку. Но продолжаю слушать.
Фертилити говорит:
— Ты же хочешь меня. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала. Ты же этого хочешь. Заставь меня сделать что-нибудь по-настоящему грязное.
И прежде чем бросить трубку я слышу, как Фертилити Холлис кричит с придыханием, как порнодива в момент оргазма.
Я вешаю трубку.
Первое послание к Тимофею, глава пятая, стих пятнадцатый:
«Ибо некоторые уже совратились вслед сатаны».
Я себя чувствую просто дешевкой, использованной дешевкой, как будто меня изваляли в грязи и унизили. Обманули, использовали и выбросили за ненадобностью.
Звонит телефон. Это она. Наверняка это она, так что я не беру трубку.
Телефон звонит весь вечер, а я сижу, чувствую себя обманутым и не смею ответить.
39
Наша
Вот как все это было: в дом, где я тогда работал, пришел полицейский. Тогда, десять лет назад, мне было двадцать три года, и я по-прежнему работал на том же самом месте, что и вначале, потому что мной были довольны. Тогда я и вправду трудился на совесть. По-другому просто не умел. Лужайки вокруг того дома всегда были зеленые и идеально постриженные — такие мягкие и пушистые, как шуба из меха зеленой норки. И дом я содержал в безупречном порядке. Когда тебе двадцать три, ты искренне веришь, что можно вечно поддерживать высший уровень исполнения.
За спиной у того первого полицейского, у полицейской машины на подъездной дорожке, стояли еще двое в форме и мой будущий психолог.
Вы и представить себе не можете, как я был доволен своей работой — тогда, десять лет назад. Как я старался делать все хорошо. Всю жизнь в общине меня готовили к этой работе, к моей миссии в нечистом и грешном мире — убираться в чужих домах.
Когда люди, на которых я работал, переслали в общину мою зарплату за первый месяц, я буквально светился от счастья. Я искренне верил, что своими трудами помогаю создать Рай на земле.
Я не думал о том, как на меня смотрят люди: я одевался, как это было положено в нашей Церкви. Широкополая шляпа, мешковатые штаны без карманов. Белая рубаха с длинным рукавом. Даже в самую лютую жару, выходя на люди, я обязательно надевал коричневый пиджак и не обращал внимания на все те глупости, которые мне говорили.
— А вам разве можно носить рубашки с пуговицами? — спрашивали меня.
Это амишам нельзя.
— Вам надо носить какое-то особенное потайное исподнее?
Это, по-моему, про мормонов.
— А разве ваша религия не запрещает жить за пределами общины?
Это про меннонитов.
— Никогда раньше не видел живого хаттерита.
И теперь тоже не видишь.
Это было приятное ощущение — что ты выделяешься из всех, такой добродетельный и таинственный. И все на тебя смотрят. Ты — как свет, сияющий в ночи. Торчишь у них перед глазами, словно нарыв на пальце. Ты — тот самый единственный праведник, из-за которого Бог пощадит Содом и Гоморру в торговом центре на Валлей-Пласа.