Уцелевший
Шрифт:
Продолжение статьи — на стр. А9, но суть ясна. Если читать между строк, там говорится: тем лучше! Скатертью дорога!
Там ничего не написано о подозрительных смертях, похожих на убийства. Ничего не написано об убийце, который, может быть, охотится за последними из уцелевших.
У меня за спиной шутник шепчет:
— Как назвать одним словом блондина-сектанта из Церкви Истинной Веры?
Я отвечаю ему про себя: покойник. Я слышал все эти шутки.
— Как назвать одним словом рыжего сектанта из Церкви Истинной Веры?
Покойник.
— А
Покойник.
Парень шепчет:
— В чем разница между сектантом из Церкви Истинной Веры и хладным трупом?
Разница только во времени. Подождать пару часиков — и не будет вообще никакой разницы.
Парень шепчет:
— Что кричат сектанты из Церкви Истинной Веры, когда мимо проезжает катафалк?
Такси!
Парень шепчет:
— Как узнать сектанта из Церкви Истинной Веры в переполненном автобусе?
Кто-то дергает за шнурок звонка, сообщая водителю, что ему надо выйти на следующей остановке.
А Фертилити оборачивается и говорит:
— Заткнись. — Она говорит это достаточно громко, так что люди поблизости даже выглядывают из-за своих газет и смотрят на нас. Она говорит: — Ты шутишь о самоубийствах, о людях, которых кто-то любил, а теперь они мертвые. Так что просто заткнись.
Она говорит это громко. Действительно громко. Глаза горят, серые, но сейчас — серебряные; и я даже думаю, а не сестра ли она из Церкви Истинной Веры, или, может, она до сих пор горюет о смерти брата. Уж слишком бурная у нее реакция.
Автобус уже подъезжает к остановке, и шутник встает и идет по проходу на выход. В автобусе точно как в церкви — два ряда сидений и проход посередине. Перед выходом — небольшая очередь, и парень пристраивается в конце. На нем — мешковатые брюки из коричневой шерсти. Только уцелевший из Церкви Истинной Веры наденет подобные брюки в такую жару. Брюки держатся на подтяжках, как это предписано церковным установлением. Коричневый шерстяной пиджак перекинул через руку. Люди уже выходят из автобуса, но он медлит в проходе, оборачивается к нам и легонько касается края полей своей широкополой соломенной шляпы. Его лицо кажется смутно знакомым, но это было так давно. От него пахнет потом, шерстью и соломой.
Не могу вспомнить, откуда я его знаю. Но я помню голос. Его голос. Только голос. У меня за плечом, у меня в телефоне.
Пусть смерть застанет тебя лишь тогда, когда ты исполнишь работу свою до конца.
Его лицо — это лицо, которое я вижу в зеркале.
Не задумываясь, я произношу вслух его имя.
Адам. Адам Бренсон.
Шутник говорит:
— Мы знакомы?
И я говорю: нет.
Очередь движется к выходу, увлекая его за собой, и он говорит:
— А разве мы не росли вместе?
И я говорю: нет.
Уже стоя в дверях, он кричит:
— Разве ты не мой брат?
И я кричу: нет.
И он выходит.
От Луки, глава двадцать вторая, стих тридцать четвертый:
«…как ты трижды отречешься,
Автобус отъезжает от остановки.
Урод — самое подходящее слово для описания этого парня. Дегенерат. Жирный урод. Неудачник. В лучшем случае: жалкий. А так — попросту мерзкий. Жертва обстоятельств. Мой старший брат, старше меня на три минуты. Сектант из Церкви Истинной Веры.
Судя по языку жестов, насколько я его знаю по учебникам психологии, Фертилити жутко на меня злится, что я смеялся. Она сидит, положив ногу на ногу и скрестив лодыжки. Она смотрит в окно, как будто ей не все равно, где мы едем.
Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас должен натирать воском паркет в столовой. Чистить водосточные желоба. Приводить в порядок подъездную дорожку. В доме, где я работаю. Чистить спаржу для ужина.
Я не должен шляться по городу на свидании с очаровательной и сердитой Фертилити Холлис, даже если я убил ее брата, а она по ночам вожделеет к моему голосу по телефону, хотя вживую я ей противен.
На самом деле не важно, что я должен, а чего не должен. И не только я, но и каждый из уцелевших. Если судить по тому, чему нас учили в общине, во что мы верили с детства, мы все — испорченные и нечистые грешники.
Воздух в автобусе душный и влажный — воздух, смешанный с ярким солнечным светом и горящим бензином. Мимо проплывают цветы, посаженные в землю, розы, что должны пахнуть розами, красные, желтые и оранжевые, но даже если они и пахнут, этого все равно не почувствуешь. Машины движутся в шесть полос — непрерывно, как на конвейере.
Все, что мы делаем, — это неправильно и непотребно, потому что мы живы.
Возникает навязчивое ощущение, что ты не властен над собственной жизнью. Возникает навязчивое ощущение, что нас подталкивают туда — на Небеса.
Даже не то чтобы подталкивают. Мы никуда не идем. Скорее мы просто ждем. Дело только во времени.
Все, что я делаю, — это неправильно, и мой брат хочет меня убить.
Автобус въезжает в центр. Поток машин замедляется. Фертилити поднимает руку, дергает за шнурок звонка — дзинь, — автобус останавливается, и мы выходим у торгового центра. Искусственные мужчины и женщины в элегантной одежде стоят в витринах. Улыбаясь. Смеясь. Делая вид, что они замечательно проводят время. Но я знаю, что они чувствуют на самом деле.
На мне обычные брюки и рубашка в клетку, но это — рубашка и брюки того человека, на которого я работаю. Все утро я посвятил примерке: бегал наверх, переодевался, спускался вниз, где психолог пылесосила абажуры на лампах и бра, и спрашивал, как я ей нравлюсь.
Над входом в магазин — большие часы. Фертилити смотрит на них и говорит:
— Быстрее. Нам надо успеть до двух.
Она берет меня за руку, и рука у нее на удивление прохладная, прохладная и сухая — даже в такую жару, и мы заходим в торговый центр, где работает кондиционер, и товары лежат в открытую на столах или в стеклянных витринах, запертых на ключ.