Уцелевший
Шрифт:
Уж поверьте мне на слово. Я знаю, о чем говорю.
Когда я нашел ее мертвой, после всех наших с ней задушевных бесед раз в неделю на протяжении десяти лет, первое, что я подумал: ну вот, уборки прибавилось.
Полицейские спрашивают у меня через дверь: почему, прежде чем им позвонить, я смешал себе клубничный дайкири?
Потому что малина кончилась.
Неужели и так непонятно, что это уже не имело значения. Время уже ничего не решало.
Воспринимай это как ценный опыт. Обучение на месте работы. Воспринимай свою жизнь как дурацкую
Как назвать одним словом психолога из социальной службы, которая ненавидит свою работу и потеряла всех своих подопечных?
Покойница.
Как назвать одним словом парня из полиции, который упаковывает ее тело в большой прорезиненный мешок?
Покойник.
Как назвать одним словом оператора с камерой на переднем дворе?
Покойник.
Это уже не имеет значения. Соль шутки в том, что все мы там будем.
Агент ждет на первой линии — с предложением того, что лишь кажется новой жизнью.
Человек, на которого я работаю, кричит из телефона по громкой связи, что он сейчас в ресторане, на бизнес-ланче, и звонит мне по мобильнику из сортира, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата. Как будто это действительно важно.
Я тоже, кричу я в ответ.
В смысле, прячусь в сортире.
Есть в этом страшная темная радость — когда наконец умирает единственный человек, кто знает все твои тайны. Твои родители. Твой врач. Твой психолог. Солнце за окном ванной пытается показать всем нам, какие мы, в сущности, глупые. Всего-то и нужно, что оглядеться вокруг.
В церковной общине нас учили ничего не хотеть. Быть умеренным, сдержанным, скромным — с вечно потупленным взором. Говорить тихим голосом.
И чем обернулась вся их философия?
Они мертвы. А я жив. Психолог тоже мертва. В общем, все умерли.
Я заканчиваю изложение своей версии.
Тут в ванной есть лезвия для опасной бритвы. Есть йод, который можно выпить. Есть снотворное. В общем, выбор у меня есть. Жить или умереть.
Каждый вздох — это выбор.
Каждая минута — выбор.
Быть или не быть.
Каждый раз, когда ты не бросаешься кубарем с лестницы, — это твой выбор. Каждый раз, когда ты не разбиваешь машину, ты как бы идешь добровольцем на сверхсрочную службу.
Если я соглашусь, чтобы агент сделал меня знаменитым, от этого ничего не изменится. В смысле, ничего важного.
Как назвать одним словом сектанта из Церкви Истинной Веры, у которого есть собственное ток-шоу?
Покойник.
Как назвать одним словом сектанта из Церкви Истинной Веры, который разъезжает на лимузине и каждый день ест бифштекс?
Покойник.
То есть какое бы направление я ни выбрал, терять мне действительно нечего.
Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас должен жечь цинк в камине, чтобы очистить трубу от сажи.
Солнце за окном ванной наблюдает, как полицейские везут тележку-каталку с телом психолога, упакованным в плотный прорезиненный мешок, к машине «скорой помощи», что ждет на подъездной дорожке с выключенной мигалкой.
Когда
Собственно, можно было заранее догадаться, что это случится. Когда-нибудь это случается с каждым из нас.
Вести себя хорошо — это уже не поможет. Настало время вести себя плохо.
Так что я смешал себе еще дайкири, позвонил в полицию и сказал, чтобы они не особенно торопились — здесь никто никуда не денется.
Потом я позвонил агенту. Сказать по правде, рядом со мной постоянно был кто-то, кто говорил мне, что делать. Церковь. Люди, на кого я работаю. Мой психолог. И я не знаю, как справиться с тем, что теперь я остался один. Не знаю, как справиться с тем, что теперь я свободен. Сама мысль об этом меня пугает.
Агент сказал мне: держись. Сперва следует объясниться с полицией. Как только я освобожусь, он пришлет за мной машину. Лимузин.
Мои черно-белые объявления по-прежнему расклеены по всему городу:
Дай себе, своей жизни, еще один шанс. Нужна помощь — звони. И мой номер.
Что ж, теперь им придется как-то обходиться самим, всем этим отчаявшимся страдальцам.
Лимузин отвезет меня в аэропорт, сказал мне агент. Оттуда я полечу в Нью-Йорк. Уже сейчас люди, которых я в жизни не видел, целая команда людей из Нью-Йорка, которые ничего обо мне не знают, пишут мою автобиографию. Агент сказал, что первые шесть глав он перешлет мне по факсу прямо в лимузин, чтобы я успел выучить и запомнить, что у меня было в детстве, прежде чем начинать давать интервью.
Я сказал: я и так знаю, что у меня было в детстве.
А он сказал:
— Эта версия лучше.
Версия?
— А для фильма мы сделаем версию еще круче, — сказал агент. — У тебя есть какие-то пожелания? Кто будет тобой?
Я сам хочу быть собой.
— В смысле, играть тебя в фильме.
Я попросил его подождать на линии. Быть знаменитым — уже превращается в несвободу. Быть знаменитым — уже превращается в жесткое расписание задач к исполнению и решений к принятию. Ощущение не сказать чтобы приятное, но хотя бы знакомое.
А потом приехала полиция. Они вошли в малую гостиную, где лежала мертвая психолог, сфотографировали ее труп со всех ракурсов и попросили меня оторваться от выпивки и ответить на их вопросы.
Вот тогда я и заперся в ванной, и у меня случился непродолжительный экзистенциальный кризис, как это называется в учебниках по психологии.
Человек, на кого я работаю, звонит из сортира в каком-то там ресторане, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата, и мой день, кажется, завершен.