Ученик чародея
Шрифт:
Прежде всего нужны были деньги. Хоть немного денег на дорогу. Идиот бухгалтер в артели «Верное время» обставил дело так, что Квэпу не удалось взять из кассы ни гроша. Сунуться в гостиницу к Инге — значило рисковать попасть в засаду, если за девкой есть наблюдение. Откуда же взять денег? Хоть немного денег!.. С такими мыслями Квэп бродил по Рижскому рынку, казавшемуся ему единственным местом, где можно смешаться с толпой, стать незаметным. Самое людное место в городе казалось и самым безопасным. Конечно, не легко провести целый день на ногах, толкаясь в проходах между ларьками, делать вид, будто в тысячный раз рассматриваешь одни и те же пучки верёвки, связки чулок, разноцветные джемперы, сита и кастрюли. К тому же давал себя знать и голод, а не было денег даже на то, чтобы купить кусок колбасы. Квэп уже не помышлял о том, чтобы зайти в столовую или буфет. Аромат лукового клопса заставлял мучительно сжиматься
Квэп стоял, опершись плечом на угол ларька, даже не посмотрев, чем там торгуют: он уже не мог видеть товаров — его мутило от ярких красок трусов и одеял. Он делал вид, будто читает газету. Газета — извечный спаситель всякого, кто хочет наблюдать окружающее, оставаясь незамеченным сам. Но, по-видимому, второй день такой волчьей жизни, усталость и голод привели к тому, что внимание Квэпа ослабло, профессиональная наблюдательность и осторожность изменили ему. Он не заметил, как кто-то подошёл к нему сзади и положил ему руку на плечо. На жаргоне, который поставил бы в тупик менее искушённого слушателя, чем Квэп, незнакомец предложил продать ему кожаную куртку, надетую на Квэпе. Это было неожиданно, но представилось Квэпу таким простым и удачным выходом, что, поторговавшись для вида, он мысленно уже расстался с курткой. На минуту мелькнула было мысль: а как же сам он — нельзя же бродить в октябре под холодным дождём в одном пиджаке? Но тут же услужливая память подсказала, что в лесу, в тайнике, осталась шинель лейтенанта милиции, разве форма милиции не откроет ему двери, остававшиеся запертыми, когда он подходил к ним в простой кожаной куртке?.. А даже тех грошей, что предлагает сейчас этот тип за кожаную куртку, хватит на луковый клопс и на билет, чтобы уехать из Риги!
К вечеру того же дня Квэп был в лесу, на месте, где полгода назад он сам и завербованный им в помощь амнистированный уголовник Крапива застали молодого офицера милиции за починкой мотоцикла. Они присели покурить, и Квэп узнал от милиционера, что тот нездешний, едет издалека и намерен неожиданно нагрянуть к друзьям, не подозревающим о его приезде. Тут же в изощрённом мозгу Квэпа родилась мысль о том, что случай даёт возможность раздобыть необходимую ему форму милиции. Для этого нужно только убить молодого офицера.
Расставшись с милиционером, Квэп и Крапива отошли на несколько сотен шагов, и Квэп изложил Крапиве свой план. Они устроили засаду и, когда лейтенант проезжал на починенном мотоцикле, сбили его. Квэп задушил офицера накинутой на шею петлёй. В награду Крапиве достались деньги и часы лейтенанта. А самое важное: они овладели его формой. Но так как дело было по весне, шинель показалась им ненужной, и её зарыли в лесу вместе с мотоциклом, отдельно от тела убитого. Теперь Квэп вернулся на это место — ему до зарезу нужна была одежда. Мягкий песок без сопротивления отдал Квэпу хорошо сохранившуюся шинель. Квэп тщательно очистил её от песка и долго разглаживал ладонями и растягивал слежавшиеся складки, справедливо полагая, что в таком измятом виде одежда привлечёт внимание первого же встречного… О том, чтобы попытаться раздобыть утюг, не могло быть и речи. Поэтому он тёр, жал, тянул до того, что жилы на его шее и лбу налились тугими жгутами. Наконец, казалось, шинель приобрела более или менее приличный вид. Подумав, Квэп срезал с неё погоны и закопал их обратно.
Очень велик был соблазн воспользоваться лежавшим тут же в яме мотоциклом, но Квэп понимал, что ехать со старым номером — значит самому лезть в ворота тюрьмы, а раздобыть новый номер было безнадёжной затеей. Каждая лопата песка, которая погребала такое хорошее средство передвижения, заставляла Квэпа стискивать зубы от досады. Но ничего нельзя было поделать. Шинель — и то хлеб! Хорошо, что она так сохранилась. И без погон это будет хорошая маска на вокзалах и в вагоне, который в течение нескольких дней будет его единственным прибежищем: придётся передвигаться с места на место столько времени, на сколько хватит денег, чтобы покупать новые билеты.
По мере того как шло время и приближался час, назначенный для выступления детского хора, план бегства Квэпа все сужался. Он давно уже не задавался мыслью добраться до Дальнего Востока или в Одессу, что прежде казалось таким простым и само собой разумеющимся. Лишь бы выбраться из Латвии! Хоть куда-нибудь от близости к взрыву, который заставит все взоры обратиться на Квэпа; заставит каждого встречного вглядываться в его черты, приглядываться к его платью.
Хорошо было бы, конечно, иметь теперь и документы, подходящие к этому костюму, но он сам сжёг их в ту ночь, когда кончили с Круминьшем, и он уступил милицейский мундир Крапиве, воображавшему, будто это облегчит ему
Хорошо, что в ночь смерти Будрайтиса было тепло и Квэпу не захотелось тащить за собою тяжёлую шинель. Это — рука самого провидения. Всевышний приберёг шинель для него. Квэп застегнулся и зашагал к опушке, от которой оставалось не больше трех километров до станции. Увлажнённый дождями песок был плотен. Он не оставлял пыли на ногах, и по нему было легко идти.
Квэп машинально пошарил в карманах шинели в поисках папирос и рассмеялся при мысли, что чувствует себя в ней, как в своей собственной: ведь папиросы-то в пиджаке! Закурил и переложил пачку в карман шинели.
Трудно сказать, как чувствовал бы себя Квэп, если бы знал, что в этот вечер Уголовный розыск города Риги доставил Грачику кожаную куртку, только днём проданную Квэпом. Купивший её вор был взят на месте преступления на рынке, когда срезал чью-то сумочку. Дело этого вора пошло своим чередом, а куртку отправили Грачику потому, что описание её было разослано во все органы милиции с приказом доставить такую куртку в случае обнаружения. Беда заключалась в том, что её прежний владелец Дайне не сумел указать сколько-нибудь характерной детали, по которой её можно было бы опознать. Поэтому ему уже вторично пришлось явиться к Грачику, чтобы сказать, не его ли это куртка. И какова же была радость Грачика, когда предколхоза заявил, что на этот раз не боится ошибиться: куртка в прошлом принадлежала ему!
Когда Грачик рассказал об этом Кручинину, тот многозначительно улыбнулся и, подняв палец, как на уроке, раздельно произнёс:
— У Квэпа нет больше куртки — значит, он щеголяет в другой одежде? — Грачик недовольно пожал плечами. Вопрос звучал немножко издевательски: его смысл разумелся сам собою. Но Кручинин столь же многозначительно продолжал: — Запомни: с этого момента твой Квэп разгуливает в шинели милиционера.
Грачик не выдержал и рассмеялся:
— Уж не в шинели ли вашего Будрайтиса?
Кручинин ответил кивком головы: Грачик угадал.
— Для Квэпа настало время мобилизовать все возможности спасения. А что может быть надёжнее формы лейтенанта милиции?!
Кручинин многозначительно поджал губы, теребя бородку. Грачик не решился произнести того, что подумал: «Бедный учитель, Будрайтис и его шинель стали его навязчивой идеей».
81. На стадионе и в кафе
Пройти на территорию стадиона так, чтобы ни у кого не возникло подозрения в добросовестности её намерений; вложить в двое часов плитки шоколада и укрепить к ним капсюли взрывателей; присоединить усики этих взрывателей к замыкающему электрический ток приспособлению в механизме часов; получить в конторе стадиона отметку о том, что новые часы (подарок промысловой кооперации) ею проверены и находятся в полной исправности; уйти со стадиона, уничтожить удостоверение артели «Точный час» и пропуск на стадион, — чтобы перестать быть той, чьё имя стоит в этих документах, и вернуться в свою гостиницу Ингой Селга — патриотически настроенной репатрианткой. Такова была простая на вид, но довольно сложная задача, которую предстояло выполнить. Хотя Инга, как уверял Квэп, приехала сюда, чтобы «пустить на ветер» двадцать тысяч маленьких большевиков, мысли её были сейчас прикованы к тем двум десяткам латышек, что вместе с нею сидели в автобусе со своими кошёлками, набитыми овощами и связками цветов. Инга от души завидовала этим женщинам, не знавшим ничего о том, чем до краёв был переполнен её мозг. Они никогда не соприкасались с вероломством, в котором она купалась, как они в своих домашних заботах; они не испытывали страха провала операции, державшего её за горло. Уверенность в безопасности их самих, их мужей и детей спасала этих женщин от потрясения, какое испытала бы каждая из них, если бы только краем уха слышала об опасности, угрожающей её детям на завтрашнем празднике. Но эти женщины были уверены в том, что их оберегает советская служба безопасности, им и дела не было ни до портфеля Инги, ни до завёрнутых в блестящую фольгу плиток. Не все ли им равно: шоколад это или что-нибудь другое? Раз Инга едет в Межипарк с портфелем — значит, так нужно. Если она везёт в этом портфеле шоколад — значит, так и должно быть… А Инга глядела на них и думала, думала… Думала так сосредоточенно о своём, что едва не пропустила остановку, где ей следовало сойти.