Ученик колдуньи
Шрифт:
Притихнув, стуча зубами, Гвендолин прислушалась: плеск волн, ударяющихся о камни и стены, гулкое эхо, ее собственное рваное дыхание — вот и все.
Где же был тот, кто скребся? Как его называли? Левиафан? Гвендолин напряглась, пытаясь вспомнить. Ведь было же что-то… в одной из книг по мифологии. И память услужливо подкинула описание: "Среди всех тварей нет чудища страшнее Левиафана. Он невообразимо огромен и достигает в длину трехсот миль. Из пасти его выходит пламя, он кипятит пучину, как котел…"
Триста миль? Как бы ни была напугана Гвендолин, но триста миль — это же проклятая
Плам!
Звук эхом рассыпался по высоченным стенам и унесся куда-то в невероятную даль. Ох, а грот-то и вправду был гигантским…
Гвендолин подскочила на месте, отчаянно хватаясь за острые, осклизлые каменные грани. Пальцы срывались в воду.
Оно приближалось! Забурлила, испаряясь, вода, в лицо дохнуло жаром. Над волнами поплыл желтоватый туман, и разлился тусклый свет — такой стекает с небес в ясную лунную ночь. Гвендолин в ужасе наблюдала, как над водой неспешно вздымается голова размером с дом: узкая, медно-панцирная, покрытая чешуей — каждая чешуйка размером с тарелку и светится красным золотом! Разверзлась и смачно чавкнула пасть, на мгновение обнажив ряды образцовых клыков. Гвендолин заметила огонь, тлеющий в глубине глотки, точно в жерле вулкана. На нее уставилась пара лучистых зеленых глаз — в жизни не видела ничего притягательнее и жутче.
Вот сейчас чудище разинет рот. Молниеносный бросок, рвущая боль — и от Гвендолин не сохранится ни тени воспоминания.
Однако кошмарная башка неожиданно качнулась назад. Подняв шторм и приложившись затылком о потолок грота, драконище уселся на задние ноги. Метровые когти передних лап с лязгом поскребли шкуру на ляжках.
— Я думал, кормить пришли, — послышался невесть откуда недовольный голос.
Не иначе как у Гвендолин от ужаса помутился рассудок. Она не смела отвести от рептилии взгляд.
— Так ты принесла мне еды или нет?
Чудовище склонило голову на бок и облизнулось, громко клацнув зубами.
— Кто это говорит? — прошептала Гвендолин. Не хватало еще отвечать собственной галлюцинации, но что-то подсказывало: та не отвяжется.
— Здрасте пожалуйста, — обиженно буркнул обладатель голоса. — А кого ты еще здесь видишь, кроме меня?
Дракон шевельнулся, захрустев металлической чешуей.
Это шутка. Нелепый розыгрыш. У твари был хозяин, который сейчас прятался среди разбросанных по дну пещеры валунов и развлекался, как умел. Натешится вволю и скормит несчастную жертву своему омерзительному питомцу.
— Я… я не верю, — Гвендолин рискнула обвести глазами каменный своды грота. В воздухе клубился пар, подсвеченный медным сиянием драконьей чешуи. — И не стану играть в твои дурацкие игры! Покажись!
Левиафан вдруг совсем по-человечески упер передние лапы в бока.
— Ты слепая, или прикидываешься?
Гвендолин отпрянула и едва не сорвалась с камня в воду.
— Этого не может быть, — пробормотала она, — драконы не разговаривают. Их… их…
Ну
— И много ты драконов встречала? — скептически осведомился Левиафан. — Поведай мне, горемычному узнику старой карги Кагайи. Вдруг среди них были и мои родители?
Похоже, все-таки помешательство. Тварь даже пасть не разевала, а голос звучал живо и убедительно. Что ж, шизофрения — недурная альтернатива смерти.
— Ни одного не встречала, — успокоенная этой мыслью Гвендолин приободрилась. — Я из человеческого мира, у нас там драконы не водятся.
— Понятно, — чудище тяжко вздохнуло. Обвернулось хвостом длиной с башню. Свесило из дымящегося рта кончик раздвоенного языка. — Ну, тогда и не болтай, будто мы не разговариваем.
— Извини.
— Ладно. Давай знакомиться? Левиафан. Морской дракон. Только я пока маленький. Из кладки прошлого тысячелетия.
А вдруг это не галлюцинация? Раз уж Дэнни превратился в крысенка, почему бы и Левиафану не изъясняться на чистом человечьем?
— Гвендолин, — представилась девочка. — Мне четырнадцать, уже почти взрослая.
«Ага. Скоро смогу водить машину, возвращаться домой после десяти и целоваться с парнями. Впрочем, последнее не горит».
— Четырнадцать веков? — уточнил дракон. — Да мы почти ровесники.
— Вообще-то лет…
Левиафан вытаращил и без того внушительные зенки.
— Ах да, — хлопнул себя когтями по лбу. У Гвендолин от грохота в груди подпрыгнуло сердце. — Совсем забыл! Вы же, люди, сморщиваетесь, как печеные яблоки, в какие-то там сто лет…
— Семьдесят, восемьдесят.
— Ужас, ужас! Глазом моргнуть не успеешь, как готов покойничек.
— А где ты видел печеные яблоки? В море?
— Там растут, — Левиафан сжал лапу в кулак и ткнул большим когтем себе за плечо, — на дереве соблазна. Красивые, но вянут аккурат по времени между двумя кормежками. Жаль, кстати, что ты не принесла поесть. Хотя кормят тут всякой гадостью, — он с отвращением ковырнул в зубах, и в стену выстрелил острый обломок кости. — Во! Говяжье ребро. Со вчерашнего вечера застряло, я уж его и так, и этак… Изверги! Ну откуда в море коровы?! У меня от них несварение, камни в почках, язва обоих желудков и… и врожденная астма! — Левиафан подтвердил свои слова натужным покашливанием.
Гвендолин обдало клубами горького дыма.
— Касатку бы или кита, — горестно вздохнул он.
— Почему же ты не попросишь? — не поняла Гвендолин. Жаркое драконье дыхание согрело ее и почти просушило одежду, а от усталости потянуло в сон.
«Только бы он не чихнул», — подумала она, живо вообразив, как мгновенно поджаривается до хрустящей корки и черной головешкой плюхается в кипяток.
— Так никто не слушает! — возмутился Левиафан. — Я уже и в дверь долбился, и рычал, и хватал этих… которые туши приносят. Без толку. Одного недавно поймал, так тот взял и помер! Ну, я его вернул, конечно, когда другие пришли. Думал, заберут, похоронят как-нибудь, по-людски. А они в крик — и бежать. Потом вернулись, начали зубочистками кидаться, — Левиафан пошарил лапой под водой и выгреб со дна целую поленницу копий. — Я так и не понял зачем. А ты говоришь: попроси. Кто бы ещё слушать стал.