Ученик мага
Шрифт:
— Здравствуйте, господин Санчес, — приветствовала она.
— Здравствуйте, Ива.
Журналист выглядел уставшим и истерзанным.
— Ионея, — поправила правительница. — Теперь Ионея. Тот псевдоним ушел в прошлое. Но я не забываю людей, которые были рядом, когда я была Ивой.
Она, кажется, в самом деле была рада визиту О'Гиры, а тот, напротив, был мрачен. И чем больше радости исходило от правительницы, тем мрачнее становилось лицо журналиста.
— Это хорошо, что не забываете. Я пришел к вам с просьбой.
— Вот как. Я только заняла это место, а ко
— Я шел к другому человеку. Еще с утра он сидел в этом здании, — разозлился Санчес. — Но так получилось, что теперь я могу обратиться только к вам.
Ионея поднялась из-за стола и подошла к журналисту.
— Смело, — кивнула она. — Вы мне нравитесь, господин журналист. Вы мне еще тогда понравились. И эта ваша категоричность в определенных вопросах мне импонирует.
— Если честно, вы мне еще тогда не понравились и не нравитесь до сих пор, — сердито буркнул журналист.
— Действительно честно, — улыбнулась Ионея. — Еще очко в вашу пользу. Ладно, говорите, зачем вы явились к той, кто вам так не нравится. Явно не денег одолжить.
— Мне нужна помощь. Вернее не мне, но человеку, который помог вам добраться до столицы, когда вы были еще Ивой. Вы же, если я не ослышался, не забываете? Речь о том, кого вы соблазнили и бросили в расстроенных чувствах. Теперь я понимаю, зачем вы ему отдались. Это аморально, но…
В глазах Ионеи сверкнул металл. Но улыбка на губах была прежняя и лицо выражения не изменило.
— Что аморально?
— Торговать своим телом. Даже если цена измеряется не в деньгах, а в услугах.
Ионея напряглась. Во взгляде ее полыхали молнии. Лане на мгновение показалось, что несчастного журналиста постигнет та же участь, что постигла сегодня все правительство Консорциума и половину советников. Но магесса сдержалась.
— Мое тело лишь инструмент для достижения цели, — сказала она отстраненно. — Когда я хочу пить, и моя рука берет стакан с водой, чтобы напиться, никто не говорит мне о морали. Так почему же тогда все вспоминают про мораль, когда я хочу власти и, чтобы получить ее, беру мужчину?
Пальцы госпожи игриво пробежали по скуле журналиста, взялись за подбородок. Санчес качнул головой. Правительница улыбнулась с легкой издевкой.
— Кроме того, не вам, дорогой борзописец, говорить мне о морали и непродажности. Или, по-вашему, продавать свой ум и свое перо менее аморально?
Журналист стал еще мрачнее, хотя, казалось, больше уже некуда.
— С вашим приставом, кстати, у меня ничего не было. Он набрался до невменяемого состояния и избавил меня от необходимости. Так что вы напрасно мне грубили.
Ионея вернулась к столу. Обернулась. Каждое ее движение казалось наполненным каким-то скрытым смыслом. Лана хорошо знала эту манеру двигаться. Это была игра. И не один мужчина на ее памяти проиграл госпоже на этом поле.
Журналист, впрочем, пока держался.
— Тем не менее, — сухо произнес он. — Этот человек помог вам добиться цели. Но его предали и сейчас он оказался в тюрьме. Я прошу для него снисхождения.
Журналист смотрел на правительницу сердито. Не то сердился на себя, что приходится
Ионея улыбалась. Расчетливо. Взвешенно. Уверенно.
— Ладно, — отмахнулась она. — Поговорим о другом. Что вы сейчас пишите?
— Цикл о приставской службе отдела магического надзора, — сквозь зубы процедил Санчес.
— Хвалите их? — полюбопытствовала Ионея.
— Их не за что особенно хвалить.
— Значит, правду пишете?
— Почти правду.
— Почти правду? — протянула магесса. — А вот теперь вы можете писать просто правду. Думаю, у вас это прекрасно получится. Тем более, что вы, наверное, уже догадались, какая именно правда сейчас нужна?
Санчес смотрел на нее тяжелым взглядом.
— Вы поможете ему выйти на свободу?
Ионея улыбнулась жестко и бескомпромиссно.
— Вы слышали указ, который я подписала, — теперь она не спрашивала, а лишь говорила то, что было очевидно. — Я не стану делать исключений. Ни для кого.
Журналист дрогнул, словно получив пощечину. Кивнул хмуро и, не прощаясь, пошел к выходу. Уже в дверях повернулся, превозмогая себя, попытался еще раз:
— Он, конечно, дурак, но…
Улыбка сползла с лица Ионеи. Черты ее заострились, делая красивое лицо неприятным.
— Я сказала — нет. Вы сами назвали его дураком. А знаете, какое преступление самое страшное?
Санчес смолчал.
— Идите, и пишите правду, — подвела итог разговору Ионея, — только правильную правду, ясно?
Журналист вышел.
13
Самое страшное преступление — это продаться. Я не продаюсь. Я торгую своими руками, своими талантами, своими мозгами, наконец. Своим языком. Но душу свою я не продам. Текст шел бойкий и резкий. Слова текли сами. Он писал. Нет, не про работу отдела магического надзора на примере одного несчастного пристава. Цикл, за который ему заплатили вперед, был закончен и нещадно урезан. Главный хотел устроить по этому поводу бучу, но Санчес успокоил его. Пообещал что-то более интересное, притом, что поверженный Магический Надзор уже мало кого интересовал. Это вчерашний день. Сегодня этого нет. Лишь лозунги, которые клеймят позором и пинают труп вчерашнего дня.
Он писал о себе и об Объединенных Территориях, в которых он родился и вырос. Но писал это так, чтобы каждый, кто родился и вырос в Объединенных Территориях, мог сказать, что это написано о нем. Рука быстро переносила мысль на бумагу и слова лились как песня. Но песня не в угоду нынешнего восторженного «ура» одних и упаднического «все, это конец» других. Это была другая песня.
Он писал о том, что ни одна власть, обещающая воплощение идеала, никогда не воплотит идеал, пусть даже будет близка к этому. Он писал о том, что главное, самое главное — не менять идеалы на обещания, как бы складно эти обещания не звучали. Главное — не предавать себя и своей правды. Быть честным с собой. Только тогда можно быть честным с окружающими.