Учитель истории

Ибрагимов Канта

— Вот так же и сын нас мучил, — пожаловалась Артемида.

Ана словно не слышала, тяжело дышала, взгляд у нее был отрешенный, чем-то новым обеспокоенный. После обеда неожиданно, все так же глядя в море, спросила:

— Раба можно выкупить?

— Хм, в Византии за деньги все можно, — усмехнулся Радамист.

— И сколько стоит раб?

— Ну, ты ведь была на базаре.

— Была, — зло процедила Ана, — но на ценники не смотрела.

— Один номисм — потолок, — так же жестко ответил Радамист. — Правда, может есть особые, но я

в этом не разбираюсь.

— А где каменоломня? — в том же тоне спрашивала Ана.

— Каменоломен много... Да туда посторонних не пускают.

— Тысяча номисм — тысячу выкуплю земляков, — как бы про себя рассуждала Ана, и вдруг тихо, но твердо сказала. — Я буду участвовать в олимпиаде.

— Нет! — вскочила Артемида, ужаснувшись, как за родную дочь.

— Успокойся, успокойся, — усаживал за руку Радамист жену. — Ана, — вкрадчивым тоном, жалко улыбаясь, — не женское это дело. Пойми! Ведь в финале бой, а это не плавать и бегать.

— Вот именно, что бой, и с этим тамгаш я справлюсь.

— Даже если это так, беда в другом: десять номисм стоит участие, столько же самый посредственный конь и еще хотя бы два-три надо на амуницию. Ты знаешь, сколько это денег? Все, что нам принадлежит, — эта земля, дом, виноградник, даже десятой доли не стоят.

Этот довод сконфузил Ану, поникшая, она ушла в дом, и как не уговаривали, на ужин не вышла.

А на рассвете глаза ее вновь горели.

— Радамист, поплыли, сравните, как я плаваю.

Небо было облачное, погода ветреная, море волнистое, неспокойное, шумливое. Радамист на лодке и то отстал, основательно выбился из сил.

— Фу, то ли я за этот год так сдал, то ли ты — точно, русалка, но с сыном я шел наравне, да и плывешь ты как-то странно, все под водой, — пот катил с него ручьями.

— Ха-ха-ха! — прямо в море заливалась Ана. — Это что?! Здесь соленая вода, сама тебя поддерживает, а у нас Терек буйный, течение злое, чуть расслабишься, унесет... Поплыли к берегу, я готова, — она забралась в лодку, вся красивая, сияющая от радости.

— К чему? — спрашивает Радамист.

— Как к чему, к олимпиаде! Ха-ха-ха! — белым жемчугом блеснули ее зубы, заискрились глаза, пряди мокрых волос обрамили свежее, вызывающее лицо, волнами пошли по шее, легли на грудь: такой грациозно-вдохновленной Радамист Ану еще не видел. — Не тревожьтесь, Радамист, Вы ведь не знаете, кто я. Мой отец великий воин-полководец, моя мать гордая амазонка! А я дочь гор, лесов, буйных рек Кавказа! Я докажу, что никогда мы не будем рабами; или достойно умру, но плетью бить, ставить клеймо где попало — не позволю! И неужели Вы не хотите отомстить этим тварям, погубившим Вашу жизнь, жизнь Вашего сына?

— Как хочу, как хочу, аж зубы болят! У-у-у!.. Но боюсь, что и ты погибнешь... Да и где деньги взять?

— Вот! — радостно хлопнула в ладоши Ана. — Это хорошо, значит, уже согласны! А насчет денег, есть один ход... Вы знаете врача — Зембрия Мних?

— Нет, я человек простой, к врачам дел, слава Богу,

не имею.

— Придется поиметь, — уже постановляюще говорила Ана.

После обеда взмокший от пота, запыхавшийся вернулся из Константинополя Радамист.

— Что смог, узнал, — рукой стирал он пот со лба. — Оказывается, этот Зембрия Мних императорский врач, живет в самом богатом квартале, туда нас не пустят. Но два раза в неделю он посещает городскую лечебницу для бедных. Как раз сегодня он будет там.

— Нет, лечебница нас не устроит, будет как попрошайничество, а надо с достоинством — только визит домой.

— Говорю, нас туда не пустят, — обиделся Радамист.

— Посмотрим, — невозмутима Ана. — Артемида, пойдем в дом.

Через час-полтора Ана вышла, на ней самое нарядное платье Артемиды; конечно, оно простенькое, но на Ане!.. Эта изящная, грациозная фигура, эти гибкость стана и плавность движений, эти сказочно-золотистые пышные волосы, это гладкое лицо и этот чуточку надменно-снисходительный взгляд!

— Ана! — разинул рот Радамист.

— Теперь меня пустят?

— Тебе грех быть в этих лачугах!

— Скоро Вы в них жить не будете, — объявила она.

— Но как мы пойдем по городу? Вдруг тебя узнают?

— Скоро узнают все! А пойдем ночью, точнее, я поеду. Мне нужна колесница на вечер.

— Это можно, друг есть.

В этот вечер выезд не получился, пошел дождь, не было чего-либо поприличней, чтобы накрыться, шарм нарушать нельзя, скрипя зубами, Ана отложила визит. А на следующий при въезде в богатый квартал она даже не повернула голову в сторону охраны, и те молча проводили колесницу изумленными взглядами.

Этот квартал — отдельное компактное поселение византийских богачей. Улица ровная, освещенная, чистая, утопает в субтропической зелени, концом упирается прямо в Босфор. Дома в стороне от дороги и далеко друг от друга, наделы огорожены. Особняк Мниха, под номером восемнадцать, самый последний слева, прямо на берегу.

В одиночку направилась Ана по темной аллее, вымощенной ровным камнем. На полпути остановилась, волнение не скрыть, сердце стучит в груди, руки холодны, все-таки идет она на поклон к какому-никакому, а мужчине.

После прошедшего дождя море никак не успокоится, гневно шумит, порывами налетает бриз, небо темное, захвачено тучами, душно, томит. «Амазонки выбирают мужчин, а не мужчины амазонок, и выбора у меня нет», — последняя утешающая мысль, и Ана твердо двинулась вперед.

Прямо у ворот, изрядно напугав ее, вырос огромный, чернее ночи человек; ничего не говоря, будто ее ждали, провел в небольшой светлый холл, и тут же, как по сигналу, появился щупленький, весьма обаятельный юноша.

— Простите, но доктор сегодня уже не принимает, — деликатно сожалел он, виновато потирая руки. — Сообщите, пожалуйста, кто Вы такая, и по какому вопросу, и я постараюсь Вас завтра известить, где и когда Вас доктор примет, если, конечно, сочтет это необходимым.