Учитель
Шрифт:
Мишата угрюмо молчал и смотрел под ноги, кузнец время от времени хлопал Нечая по плечу и говорил, что Афонька – сволочь, прохвост и выжига. И даже если боярин запретит учить ребят, он, кузнец, от своего слова не откажется – пусть учатся потихоньку, тайно от всех. Расспрашивал про идола, и Нечай отвечал – почему бы не ответить? Рассказал заодно, как ночью после схода прятался возле истукана, почему мертвецы его и не тронули: кузнец верил.
Сани с Афонькой и остальными они нагнали в лесу – Некрас вел коня в поводу: снега насыпало много,
– Здрасьте, батюшка, – Нечай снял шапку и церемонно Афоньке поклонился: и почему на него всегда нападало настроение покуражится, когда он встречал сие духовное лицо?
Афонька задрал нос, теребя в руках пару рукавиц, и кашлянул:
– Все смеешься? Смотри, досмеешься!
– Да я уже досмеялся, разве нет? – Нечай широко улыбнулся.
– Вот посмотрю я, как ты смеяться будешь, когда Туча Ярославич батогов тебе пропишет!
– Конечно, посмотришь, отец Афанасий! Как же это ты не посмотришь? – Нечай рассмеялся, обходя сани, – ничего, если мы раньше вас к боярину пожалуем? Или нам лучше сзади пристроиться?
– Иди, иди! – Афонька махнул рукавицами, – нечего со мной лясы точить!
Нечай подумал, что батоги, наверное, не самое страшное, что с ним может случится благодаря Афонькиной бумаге. Кто его знает, Тучу Ярославича? Перешлет письмо архиерею…
– Вот, отец Афанасий! – вздохнул Нечай, – только я хотел поговорить, обратиться к истинной вере благодаря доброй проповеди, а ты мне – иди! Лясы точить! Кто ж меня будет духовно окормлять?
– Добрые проповеди я по воскресеньям читаю, – буркнул Афонька, – и что-то тебя на них не приметил!
– А я, может, только сейчас осознал? Может, я блудный сын, хотел батюшке в ноги упасть? – Нечай едва не расхохотался, глядя, как Афонька прячет глаза.
– Иди, блудный сын! Нечего! В воскресенье в церковь приходи, там и падай мне в ноги! И не у меня прощения надо просить, а у Господа, или не знаешь?
– А вдруг я не доживу до воскресенья? Что тогда?
– Тогда апостолу Петру в ноги будешь падать… – проворчал поп.
– Да куда ж апостолу Петру до твоих проповедей, отец Афанасий! Проповеди апостолов я наизусть знаю, а вот как Иисус бесов по лесам вылавливал да в пропасть сбрасывал, ни разу не слышал! Кто еще мне такое расскажет? Рассказал бы еще что-нибудь, а?
– Иди! – взвился Афонька, – правильно я на тебя бумагу написал, надо было не боярину, а сразу архиерею посылать!
Мишата не выдержал и подтолкнул Нечая в спину, приложив крепкой ладонью между лопаток – Нечай расхохотался и обогнал сани.
По случаю прихода мужиков Туча Ярославич убрал ковер из кабинета и поставил две лавки вдоль стен. Сам он сидел за своим широким столом; по правую руку, одетый, словно для литургии, развалился на стуле Гаврила, а слева примостился зевающий Ондрюшка.
Взгляд боярина не обещал ничего хорошего: заметив Нечая на пороге, он быстро поднял и опустил сверкнувшие глаза и не сказал ни слова. Встречал
Афонька прошмыгнул мимо, несколько смешавшись в присутствии Гаврилы, и присел на лавку напротив, вместе с Некрасом, пивоваром и хозяином трактира. Только староста долго мялся, не зная, на какую сторону перейти, а потом махнул рукой и подсел к кузнецу.
– Для ровного счета, – словно извиняясь, пояснил он, – чтоб все честно было…
– И так все будет честно, – проворчал Туча Ярославич, зыркнув на старосту.
– Больше никто не придет? – спросил у Афоньки Елисей, – все?
– И так хватает, – буркнул боярин, – садись, Лешка, не мозоль глаза. Разбирательство будет долгое, так что пора начинать.
При его словах Ондрюшка зевнул еще раз, оглядев собравшихся тоскливым взглядом ученика, безнадежно ждущего конца урока в самом его начале.
Нечай откинулся на стену – в боярских хоромах натоплено было жарко, но он все равно оставил полушубок на плечах. Чего там долго разбираться-то? Все ясно.
– Сядь по-людски! – зашипел Мишата ему в ухо, – чего развалился?
– С отца Гавриила пример беру – наверное, так на разбирательствах положено сидеть, – прыснул Нечай.
Мишата скрипнул зубами и хотел сказать что-то еще, но тут заговорил Туча Ярославич, и брат примолк.
– Итак, начнем… Отец Афанасий обратился ко мне с жалобой на своего прихожанина, Бондарева Нечая, Потапова сына. Я, по праву собственности на землю, где Бондарев живет с матерью и братом, должен провести разбирательство. Или вынести наказание, или передать бумагу в архиерейский суд, если преступления Бондарева должны караться смертью.
Нечай почувствовал, как вздрогнул сидящий рядом Мишата. Туча Ярославич зачитал тем временем бумагу и велел Ондрюшке записывать все, что происходит: тот заскучал еще сильней.
– Я насчитал восемь статей, – продолжил боярин, – начнем с самого легкого, что ли? С оскорбления духовного лица.
– Оскорбление духовного лица не может быть самым легким проступком, – перебил Гаврила, – с блуда надо начинать.
– Однако за оскорбление духовного лица полагается заплатить деньги в церковную казну, а блуд – это уже серьезней…
– Какая разница? – Гаврила пожал плечами.
– Значит, оскорбление духовного лица. Послал отца Афанасия к лешему, – без тени улыбки процедил Туча Ярославич, не обращая на Гаврилу внимания.
– Послал! Послал! – радостно выкрикнул Афонька, – у меня и свидетели есть. Вот.
Туча Ярославич повернулся к Нечаю с перекошенным лицом.
– Да я и не отрицаю, – Нечай пожал плечами, – чего от всей души не скажешь… Я и остального не отрицаю, зачем долго разбираться?
– Сиди и молчи, – мрачно ответил ему боярин, – значит, послал к лешему и всячески глумился… пиши, Ондрюшка.