Учитель
Шрифт:
Стенька что-то говорил ему, и Нечай пытался угадать смысл слов по его губам, но ничего не понял. Впрочем, догадаться было несложно – Стенька пришел помочь ему спуститься. И, надо сказать, это оказалось кстати – если бы не его крепкая рука, Нечай бы сверзился вниз еще на первых ступеньках.
Внизу их ждал староста, и тоже что-то говорил, но и его Нечай почти не слышал. Однако пока они добирались до площади, звон в ушах немного утих, и теперь звуки доносились до Нечая как сквозь гулкую каменную стену.
Идола приставили к задней стене трактира, рядом с телегой, на которой
– А может, не надо никакого идола? Может, навий надо изничтожить, и дело с концом? – крикнул кто-то из передних рядов.
– Можно и навий изничтожить, – немедленно согласился гробовщик, – днем навьи беззащитны, бери голыми руками, укладывай в могилу, протыкай осиновым колом – и дело сделано. А найти их зимой не трудно, по следам.
В первый ряд немедленно вышел дворовый, который приехал вместе с Гаврилой.
– Да чего их искать? Туча Ярославич давно их нашел, в башне, в крепости, так этот, – мужик кивнул на Нечая, – их не дал уничтожить. Насмерть встал, двух собак убил, падла…
Сход зашумел удивленно – эти слухи в Рядок явно не пробились.
– Это потому что навьи тепло из него высосали, – удовлетворенно, со знанием дела кивнул гробовщик, – из кого они человеческое тепло забирают, тот мертвецам благоволить начинает. Говорил я: против живых за мертвых стоять будет…
Площадь зашумела еще сильней, но гробовщик поднял руку и заговорил опять:
– Только идол все равно нужен. Не от этой нечисти, так от другой. Вы что думаете, на болоте мало бесов водится?
– Идол весь Рядок бережет! – крикнули из толпы, – не от нечисти, так от других несчастий. Не холопы мы до сих пор, с чего, спрашивается?
– Без идола бы мы давно по миру пошли! – присоединился кто-то.
– Погодите, давайте с навьями разберемся!
– Да чего с ними разбираться, пойдем завтра в крепость, да переловим всех! И идола оставим – пусть стоит.
– Правильно! Туча Ярославич нам не указ! Не холопы мы ему!
– И стрельцов гнать отсюда надо!
Староста замахал руками и полез на телегу.
– Ерунду городите! Стрельцов гнать! Слушайте, что я говорю: стрельцам кланяться! Про идола ни полслова при них не говорить! А если кто на нас донесет – говорите, не знаем ничего, не видели и не слышали! Понятно?
– А с навьями что делать?
– А что с навьями? – староста почесал в затылке и осмотрелся, – не знаю, что с навьями… Говорят, уснут они, если мы идола оставим…
– А если не уснут? Что тогда?
Нечай подошел к телеге и похлопал старосту по ноге. Тот явно обрадовался:
– Бондарев Нечай говорить хочет. Он про них больше нас знает, и больше, чем гробовщик.
– Бондарев их с руки кормит! – закричал дворовый, – он сам так Туче Ярославичу сказал!
– Недаром его оборотнем считали! Его-то навьи ни разу не тронули!
– А точно! Смотри-ка!
Староста подал Нечаю руку, и тот забрался на телегу – звон в ушах еще не прошел,
– Там, где навьи летом водят хороводы, гуще растет трава… – начал Нечай; ему казалось, он говорит вполголоса, на самом же деле его услышали и в задних рядах, – это – наши дети, наши пропавшие дети. Вы про них забыли, а они помнят вас, и любят вас, и ходят ночью, заглядывая к вам в окна. У кого гуще всех цветут сады и быстрей созревают яблоки? Потому что ваши дети приходят к вам по ночам.
– Ой! – раздался бабий крик из толпы.
– Они не тронули меня, потому что я нашел идола. Потому что пожалел их. И надо-то всего поклониться идолу всем миром, попросить древнего бога, чтоб уложил спать наших детей до следующей весны. Они никому не хотят зла, они никого не хотят убивать – им не уснуть без нас. Наши деды накрывали в бане столы, поминая мертвых детей, и они приходили перед тем, как уснуть, и знали, что их помнят и любят. И спали спокойно. А теперь? Почему забыли об этом? Отца Афанасия послушали?
Отец Афанасий мялся чуть в сторонке, но выступать не решался.
– Дети-то они дети, а с Микулой что сделали? – крикнул Некрас, выходя вперед.
– И Фильку они загрызли, и егерей! – вставил дворовый.
– Потому что мертвецов на кладбище за усадьбой потревожили! – вступил гробовщик, – он правильно говорит. Все правильно. Уснут они, если мы всем миром за них попросим.
– А если не уснут?
– Что тогда делать будем?
– Я видел навий, давно, мальчиком еще… – вздохнул гробовщик, – в беленьких рубашках, хороводы водят, смеются… Хорошо им было…
– Нечисть она нечисть и есть!
– Оборотня бы враз колом проткнули, а навий чего жалеть?
– Потому что они наши дети, – попытался объяснить Нечай – он еще плохо слышал, поэтому говорил гораздо громче, чем ему казалось.
– Чьи это – наши?
Робкий бабий голос раздался вдруг с задних рядов:
– А ты их всех видел? Наших детей?
– Всех, – уверенно кивнул Нечай.
Толпа заволновалась – вперед начали пробиваться бабы.
– И… и Любушку мою видел? – в выкрике смешались отчаянье и надежда. Нечай не знал, что ответить, но на всякий случай согласился.
– И как она там? Как ей там живется?
– Хорошо, – Нечай неуверенно посмотрел по сторонам, – играет, бегает…
– А моего? Моего Ерошу видел?
– Видел, – рассеянно ответил Нечай.
– А Светлану? Светлану? Беленькая такая?
Они называли имена, и Нечай кивал. Их было гораздо больше, чем десять человек, много больше, но он не посмел никого разочаровать. Он лгал им в глаза, на ходу сочиняя истории про их детей – как красивые девочки становятся водяницами и снежевинками, как мальчики со временем превращаются в лесовиков, как они ждут своих родных, чтоб вместе пойти дальше. Куда дальше? Никто не знает… И врет отец Афанасий про рай и ад, нет никакого ада! В лесу, в болоте, в бане, дома за печкой, в овине, в поле – они везде: мертвые, которые не хотят уходить.