Удача

Седов Б. К.

Доктор встал, подошел к двери и откинул перед Знахарем портьеру.

Проходя мимо него, Знахарь почувствовал, как его кольнула иголочка грусти. Оказывается, в положении человека-невидимки были свои минусы. А ведь как здорово было бы хлопнуть Доктора по плечу и спросить – ну, что, Доктор, как твои дела-делишки? А Доктор бы ответил – слышь, Знахарь, дела у прокурора, а делишки у моей шишки!

И оба рассмеялись бы, как раньше…

Выйдя на улицу, Знахарь уселся за руль своей новенькой «Нексии» и, засунув ключ в замок зажигания, подумал – и почему это Стилет так любит

встречаться на этом месте, за гостиницей?

Может, оно у него пристреляно?

* * *

Разбудил меня решительный стук в дверь.

Сначала я хотел сделать вид, что меня нет, но стук повторился и был он уже гораздо более требовательным, чем в первый раз. Чертыхаясь, я сполз с кровати, нацепил халат и, подойдя к двери, распахнул ее.

В коридоре стояли худой ментовский майор и несколько омоновцев.

Так, блин, приехали – подумал я.

Неужели Стилет постарался? Быть того не может. Да и какой смысл?

– Вы в этом номере живете? – спросил майор, стоявший прямо перед моей дверью.

Толпившиеся за его спиной омоновцы угрюмо давили меня недобрыми взглядами через прорези в масках и шевелили пальцами на спусках укороченных автоматов.

– Да, я живу в этом номере, и я гражданин Соединенных Штатов Америки, – ответил я, завязывая кушак. – А в чем дело?

– Вы слышали что-нибудь этой ночью? – спросил майор, пропустив мимо ушей мой намек на разницу в положениях, которая вытекала из разницы в гражданстве.

– Ничего не слышал, – ответил я, – ночью я обычно крепко сплю. А что случилось?

– Ничего особенного, – ответил майор.

Но тут за его спиной двое санитаров пронесли носилки, на которых лежал человек, накрытый окровавленной простыней. Там, где под простыней была голова, крови было особенно много. А из-под простыни высовывалась безвольно болтавшаяся смуглая рука, заросшая густым черным волосом.

– Ага! – сказал я и, высунувшись в коридор, посмотрел налево.

Дверь в тот номер, из которого вчера выглядывал хачик в трусах, была открыта, и как раз в это время из нее вынесли другие носилки, на которых под простыней лежал еще один труп, тоже весьма окровавленный.

– Ого! – сказал я и посмотрел на майора, – теперь это называется «ничего особенного»?

Майор открыл было рот, чтобы что-то сказать мне, но тут откуда ни возьмись, появился телеоператор и человек с микрофоном на длинной ручке. Они попытались прошмыгнуть мимо майора в сторону места кровавых событий, но не тут-то было.

Майор сделал знак омоновцам, и пронырливых телевизионщиков профессионально оттеснили на площадку к лифтам. Оттуда послышались слабые возгласы «вы не имеете права», «люди имеют право знать», но они быстро стихли, и мы с майором снова посмотрели друг на друга.

– Вопросов больше нет? – спросил я, демонстративно взявшись за ручку двери.

– Назовите ваше имя, – сказал майор.

– Узнайте его у дежурной, – ответил я и начал закрывать дверь.

Майор подпер дверь ногой и сказал:

– Она тоже… там.

И мотнул головой в сторону хачиковского номера.

Я посмотрел

туда и почувствовал, что моя злость куда-то улетучилась. Я отпустил дверь и, внимательно посмотрев на майора, только теперь увидел, что у него под глазами серые мешки, а склера покрыта отчетливо видной сеткой кровеносных сосудов, которая появляется от недосыпания и переутомления.

Ощутив некоторую неловкость, я сказал:

– Извините, майор. Я по утрам не очень вежлив, особенно если меня так резко будят. Меня зовут Майкл Боткин. Если будет нужно – я к вашим услугам, но я в самом деле ничего не слышал.

Майор кивнул и, посмотрев в сторону лифта, где омоновцы небрежно зажимали в угол репортеров, сказал:

– Этим уродам только бы крови побольше… Я тоже посмотрел туда и спросил:

– Так что же случилось?

Майор с силой потер руками лицо и, пожав плечами, ответил:

– Наркокурьеры. Обычное дело. Вечером смотрите новости, там все расскажут.

Потом он придал лицу официальное выражение и добавил:

– Извините за беспокойство. И ушел.

Я закрыл дверь и, чувствуя, что сна у меня уже ни в одном глазу, направился в ванную, где, встав под душ, за десять минут привел себя в бодрое и дееспособное состояние.

После этого быстро оделся и, посмотрев на часы, вышел из номера.

Было ровно одиннадцать, и я еще вполне успевал на утренний шведский стол. Спустившись вниз, я огляделся и увидел вход в харчевню.

Войдя внутрь, я почувствовал, как внутренний компас уверенно указывает на стойку, где теснились разнокалиберные бутылки, но сделав усилие над собой, направился в сторону молочного ряда.

Набрав творога, кефира, сырников со сметаной и прочей белой еды, я уселся в дальний от спиртного угол и, поглощая полезную для организма пищу, стал проводить с самим собой воспитательную работу. Дело в том, что в последнее время я стал сильно ударять по алкоголю. Каждый день – не меньше восьми бутылок пива, не говоря уже о выстрелах по печени и мозгу из бутылок с джином, виски и текилой. Это никуда не годилось. Когда делаешь серьезные дела, нужно поддерживать тело в бодрости, а мозг – в ясности. Это пусть паханы решают свои проблемы за бутылкой водки. У них и проблемы все такие, что без поллитра не разберешься. А мне сейчас нужно, чтобы мозг работал, как компьютер.

Поэтому трезвость – норма жизни.

Алкоголь – враг ума.

С утра выпил – весь день свободен.

Хотя… Это уже вроде бы из другой оперы.

В общем – кончай, Знахарь, бухать. Иначе все это плохо кончится.

Накачав себя таким решительным образом, я проглотил последний кусок сырника, весьма, между прочим, неплохого, допил кефир и чувствуя, что насытился, встал из-за стола.

Выйдя из шведского буфета, я поднялся на свой этаж и, вернувшись в номер, заказал по телефону кофе. Говорят, что кофе тоже вызывает зависимость, но во всяком случае он не действует на мозг угнетающе. Так что пиву и водке – нет, а кофе – да, и еще раз – да.