Удар! Ещё удар!..
Шрифт:
— Вообще-то, — сказал Григорий Денисович, — не мешало бы наоборот: сперва со мной согласовать, а потом уж приглашать. — Он исподлобья оглядел Валерия. — Ну, раз уж позвал…
— Хороший парень, — как бы оправдываясь, пробормотал Валерий.
— Может, и хороший, — согласился тренер. — Но тебя-то к себе на тренировку не позвал? Так? Вот все они такие, хорошие. Свои секреты пуще глаза берегут.
Под вечер, в отведенное для советских прыгунов время, Тювас пришел в зал.
— Можно? — спросил он,
— Можно, можно! — Григорий Денисович пожал ему руку.
Дик Тювас быстро перезнакомился со всеми. И с прыгунами, и с врачом, и с массажистом. Впрочем, почти всех он уже знал: не раз встречались на состязаниях. Классных прыгунов не так-то уж много на планете.
На груди у Тюваса висел киноаппарат.
«Вот это уж зря», — подумал Смольников. Но ничего не сказал Дику.
Тренировка продолжалась. Григорий Денисович вел ее как всегда. Будто и не было в зале американца.
Дик немного понаблюдал, потом подошел к Смольникову.
— Там, за дверью, Рассел Смит, — смущенно сказал он. — Можно?
Валерий поднял брови. Вот это номер! Повернулся к тренеру. Как быть?
— Ну, раз уж пришел… — развел руками тот.
Тювас крикнул, и в зал вошел юноша-негр. В американской команде все прыгуны были негры. Только Тювас — белый.
У Смита на груди тоже болтался киноаппарат. Вскоре он нацелил объектив на Смольникова. Камера мягко застрекотала.
Григорий Денисович посмотрел на него. Хотел, видимо, что-то сказать. Но промолчал.
Камера продолжала негромко жужжать.
Из зала перешли на поле стадиона. Начались прыжки.
Гости пробыли до конца тренировки. А когда прощались, Тювас сказал:
— Завтра прошу к нам.
Смольников и Григорий Денисович переглянулись. Это в каком же смысле?
— В гости? — уточнил Смольников.
— Ага, в гости, — подтвердил Тювас. И, увидев разочарованные лица советских прыгунов, добавил: — На тренировку.
Они ушли, а Смольников аж в ладоши захлопал. — Я ж говорил! Мировой парень! И никаких тебе секретов! Они — к нам, мы — к ним. Все честно.
В гости к американцам пошли втроем: Григорий Денисович, Валерий Смольников и еще один прыгун — Митя Свистун (это не кличка, к сожалению, это — фамилия, доставлявшая парню много неприятных минут).
Встретили их радушно. Дик Тювас, едва увидел гостей, заспешил навстречу, и на лице его сверкала самая белозубая из всех его улыбок.
Тренер Симон Гриффите, в прошлом известный легкоатлет, а ныне — воспитатель всех американских прыгунов, знаменитый «папаша Симон», тоже оказался очень приветливым.
Говорить было легко: Григорий Денисович свободно владел английским и служил переводчиком сразу для всех.
Впрочем, много говорить никто не стремился: не для разговоров пришли сюда
— Продолжим, мальчики! — скомандовал «папаша Симон».
Смольников и его товарищи не взяли с собой кинокамер. Неловко как-то — сразу, с хода, снимать. Но смотрели во все глаза. Каждая, даже самая пустяшная мелочь в тренировке противника, та «ерундовинка», которая не вызвала бы никакого интереса у обычного зрителя, не ускользала от их цепких глаз.
Вот Дик Тювас, лежа на спине, выжимает ногами штангу. Вес — 160 килограммов.
Наши переглядываются. У тренеров-теоретиков давно идет спор: что лучше — работать с большими весами или средними? Тювас явно предпочитает большие.
А вот Рассел Смит делает серию приседаний и подскоков на одной ноге.
— Ну, мальчики, теперь попрыгаем! — распорядился «папаша Симон».
Начиналось самое интересное.
Перешли в сектор для прыжков.
Сперва поставили метр восемьдесят; вскоре планка перешагнула уже за два метра.
Григорий Денисович, Смольников и Свистун смотрели неотрывно.
Два метра четыре сантиметра… Два метра шесть…
Свистун покачал головой. Два метра десять был его лучший прыжок, а Тювас и Смит взяли эту высоту легко, словно бы шутя.
Свистун поглядел на Смольникова. Тот пожал плечами. Да… Все ясно…
— Внимание! — воскликнул «папаша Симон». — Два восемнадцать!
Он сам подошел к яме и поднял планку.
— Два восемнадцать, — повторил он. — Тебе это не по зубам, Рассел. Ну, Дик, мы ждем!
Дик Тювас неторопливо — мелкими шажками, аккуратно приставляя пятку одной ноги к носку другой, — отмерил разбег, провел носком туфли черту и стал возле нее, опустив руки, весь расслабившись. Лицо у него сделалось чуть грустным и отрешенным, словно думал он о чем-то далеком и важном: о своей покойной матери, или о том, как он в детстве тонул, или о давнем своем путешествии с отцом по Африке.
Потом он поднял голову, взглянул на планку, вздернутую чудовищно высоко, и словно бы прицелился.
Рванулся с места, все ускоряя шаги… Тело его взмыло вверх. Казалось, он все же не достигнет, не перейдет планку. Однако он распластался в воздухе, тело его на миг словно повисло, замерло, нарушив все законы земного притяжения, и вдруг мягко перекатилось через планку.
Все это произошло так стремительно!.. И так легко! Словно Дику вовсе не составило труда взять высоту.
Два восемнадцать! Смольников хмуро поглядел на Григория Денисовича.
Правда, у самого Смольникова лучший результат в этом году был два двадцать два. Но ведь то — его личный рекорд! А рекорды, как известно, не каждый день пекут. А тут — запросто, так, на обычной тренировке, — два восемнадцать!