Удар Молнии
Шрифт:
В Новосибирске делать было нечего. Грязев распрощался с Заволокиным и отправился на вокзал. И тут ему пришла мысль съездить на родину, во Владивосток, в пригороде которого родился и вырос Александр Иванович и где были развалины той самой церкви. Давняя мечта подогревалась всякий раз, когда небо оказывалось с овчинку, и он с сожалением думал, что так и не успел побывать в своем детстве. Когда же тучи развеивались, вместе с ними угасало и желание. От Новосибирска до родины казалось совсем близко, и выпадет ли еще случай, не станешь ли жалеть потом, что был на полпути и не заехал?
Грязев купил билет до Владивостока и сел в поезд.
Грязев перехватил инициативу, подал Олесе руку:
— За мной, мужики!
Они сразу же поняли, платить будет он, и мгновенно согласились. Александр Иванович представился своим спутникам ведущим танцором ансамбля песни и пляски Российской Армии, и потому от него ждали какого-нибудь номера. Но что можно сплясать в тесноте узкого прохода между столиками? К тому же публика вокруг сидела мясистая, избалованная шоу-концертами и озабоченная деловыми поездками. Веселить ее Грязев не собирался. А вот окончательно отсечь соперников и покорить Олесю становилось делом чести. Музыки в ресторане не было, посетители пили и ели под стук колес, и это подсказало ему решение. Он наврал с три короба буфетчику, мол, едет с невестой в свадебное путешествие и вынужден выполнить ее каприз — станцевать на столе, а свободных ни одного нет. Видимо, буфетчик был привычен к чудачествам пассажиров и не противился, велел официантам принести стол из кухни.
Через некоторое время они доставили и установили в проходе довольно крепкий и звонкий стол с деревянной крышкой. Грязев вскочил на него и стал бить чечетку, имитируя стук поезда, одновременно вплетая в него испанские ритмы. Постепенно он входил в раж, забывался, хотя мешало мотание вагона, бил и слушал лишь свои ноги, закрыв глаза. Крышка стола начинала вибрировать, как бы подзадоривая танцора, и эта вибрация медленно охватывала все пространство вагона, посетители перестали пить, жевать, греметь вилками. В летящем на восток поезде остановилось всякое движение, исчезли все звуки, вплоть до стука колес. Древний и вечный ритм, выбиваемый кастаньетами жрецов-солнцепоклонников, пронзил толщу времени и оцепенил людей, очаровал слух. И это очарование, передаваясь танцору, вдохновляло его, заставляло радостно трепетать каждую мышцу. Наконец, он почувствовал, как случайная попутная публика в ресторане становится подвластной ему, управляемой; он сейчас мог делать с ней что угодно; сила живых древних ритмов была выше голосового пения, выше и могущественнее музыки, исполняемой на инструментах, ибо костяной стук был естественнее, чем всякий, даже издающий самые очаровательные звуки инструмент. Сейчас он мог заставить людей восторгаться, тихо радоваться,
Он довел до восхищенного экстаза свою спутницу Олесю, внезапно соскочил со стола и сел на свое место. Мгновение еще в вагоне стояла тишина, затем публика разразилась аплодисментами и восторженными криками. Олеся бросилась к нему на шею и поцеловала в губы. К Грязеву потянулись с бокалами, смеялись, говорили какие-то хорошие слова; кто-то просил еще, кто-то бросал деньги, кто-то посылал на его стол бутылки шампанского и конфеты для дамы. Соперники — морские офицеры, как бы растворились на это время, перестали существовать. Это была победа с полной капитуляцией противника.
Праздник закончился к полуночи, крепко нагрузив всю компанию дареным шампанским. Грязев рассчитался за ужин с официантом, а буфетчик задержал его у самого выхода и стал уговаривать, чтобы он обязательно пришел завтра. Александр Иванович едва от него отделался и побежал догонять своих. Один из офицеров курил в тамбуре своего вагона с какой-то барышней, а другой… целовался с Олесей в купе.
— Пардон, господа! — сказал Саня, прерывая воровское дело капитан-лейтенанта. — Я вынужден бросить вам вызов, капитан! Вы — подлец!
За неимением перчатки он медленно снял ботинок, содрал с ноги носок и бросил его в лицо сопернику. Капитан стиснул зубы, гневно сверкнул глазами:
— Ну пошли, танцор, я тебя сделаю!
— Вы будете стреляться? — засмеялась и захлопала в ладоши восхищенная Олеся. — Ой, как интересно!
— Сударыня, ложитесь спать! — посоветовал Грязев, закрывая купе.
Они вышли в пустой тамбур. Пока Грязев открывал обе двери, подвыпивший соперник распалял себя, вызывал собственную ярость и пугал противника:
— Ну, лысый, ты сам напросился! Это тебе не чечетку отбивать! Я тебе сейчас макушку поцарапаю! Сейчас ты у меня потанцуешь гопака!
— Победитель едет, — предупредил и объяснил условия Грязев. — Побежденный дальше идет пешком. Вы согласны, капитан?
Капитан был согласен. Они стали спинами к открытым дверным проемам, за которыми с гулом и стуком проносилась заснеженная ночная Сибирь. Врывающийся морозный ветер не мог остудить разгоряченных голов, пузырил рубахи.
— Давай! Ну давай! — наступая в боксерской стойке, подбадривал себя соперник. — Ну, что встал?!
Саня решил подпустить его поближе, чтобы с первого же удара не вышибить капитана в ревущее пространство за вагоном — вдруг попадет под колеса.
— Давай! — крикнул капитан и прыгнул на Грязева, намереваясь взять «на калган».
— На, — сказал Саня и одним ударом оглушил и опрокинул противника на пол, посыпанный угольной крошкой. Капитан выкатился на животе в дверной проем и уцепился рукой за край пола, нависший над ступенями. Грязев поднял его, ухватив за брючный ремень и штанину, будто мешок, выставил на улицу. Соперник махал руками, отталкиваясь от проносящегося ветра, словно хотел взлететь.
— Побежденный идет пешком, — напомнил он. — Это условия поединка. Я должен выбросить вас из поезда.
Капитан протрезвел мгновенно:
— Не бросай! Ты что! Не бросай!..
— Я с вами не пил на брудершафт.
— Не бросайте меня! — взмолился соперник.
— Слушаю ваши извинения.
— Извините, только не бросайте!
— Я не удовлетворен! — Грязев выставил капитана на улицу еще дальше. — Вы поступили подло, недостойно русского офицера. Вы — мелкий воришка!