Удар Молнии
Шрифт:
— Я так не могу…
— Она тебя сдуру подставит, и возьмут тепленького. Она — твое уязвимое место.
— Понял, — тоскливо проронил Князь. — Я чувствую…
— Где Саня Грязев, не знаешь?
— Уехал в Новосибирск. Пляшет в каком-нибудь ансамбле.
— А Шутов?
— Ну ты как проснулся, Глеб! — возмутился Тучков. — Не слышал, что ли? Славка в Бутырке. У него в тире будто бы оружие исчезло, семь пистолетов. Я из-за него и к деду поехал…
Головеров поиграл пистолетом, привыкая к его рукоятке, предохранителю, спусковому крючку, — рука отвыкла от оружия…
—
— Мне-то может показаться, — уклончиво ответил Тучков. — Деду Мазаю не кажется. Он железный реалист, сказал бы, шепнул.
— Ладно, что гадать, — после паузы отмахнулся Глеб и спрятал пистолет. — Поживем — увидим. А теперь расползаемся.
С пустыря они и в самом деле разошлись в разные стороны, чтобы затеряться среди бесчисленных дворов «спального» района Москвы и кружным путем выйти к метро. Глеб жил почти что в Центре, а гараж был почти что в Подмосковье…
Возле дома и в его окрестностях все было спокойно, никаких новых и подозрительных машин, ни людей, и все же он не вошел сразу в подъезд, а отправился бродить по закоулкам, провоцируя тем самым наблюдателей, если таковые были, — заходил и подолгу стоял в подъездах, резко разворачивался и шел в обратном направлении, но слежки так и не обнаружил.
Коль она была, то давно уже привыкла к образу жизни «объекта», к его домашнему затворничеству, и концы следовало искать не на улице, а где-то рядом, близко с собой. Мысль сразу же обратилась к «игрушкам», однако он отмел ее в тот же миг, как абсурдную: никто в мире не смог бы убедить его, что эти прекрасные женщины, отдающиеся только воле своих чувств, способны шпионить за ним. Как он ни прикидывал, но единственным человеком извне, каким-то образом «приближенным» к квартирам на первом и втором этажах, оставался юноша-участковый, безответно влюбленный в «мягкую игрушку». Он продолжал систематически приходить, сначала звонил к Головерову, потом спускался на этаж ниже и робко трогал кнопку звонка. Чаще всего ему не открывали, и он уходил восвояси, бывало, что подходил к окнам, пытался заглянуть, подсмотреть, как воришка, но изредка, если участковый проявлял настойчивость, «мягкая игрушка» вздыхала и шла в переднюю. Разговаривали всегда через порог и довольно громко.
— Он опять у тебя? — спрашивал несчастный блюститель порядка.
— Да, опять у меня, — просто отвечала она. — И мы только что выбрались из постели. Нам было очень хорошо.
Иногда она потягивалась при этом и захлопывала дверь.
— Зачем ты его все время дразнишь? — смеялся Глеб. — Представляешь, что у него на душе?
— Ничего у него на душе, — говорила серьезно «мягкая игрушка». — Он маленький и трусливый хам, мелкий человек. Даже застрелиться не мог. Пусть переживает. Переживания делают
Эта ее жесткость казалась тогда Головерову капризом…
Теперь же, анализируя ситуацию, он убеждался, что женский глаз был зорче: маленький этот человечишка, но облеченный властью, как нельзя лучше годился для негласного присмотра за Глебом. Посещения участкового диктовались не любовью, не ревностью и не исполнением служебных обязанностей, а обыкновенной проверкой. Его могли завербовать в филеры, даже не посвящая в суть дела. Влюбленные мальчики так себя не ведут…
Осторожно, чтобы не слышала «мягкая игрушка», он вошел в свою квартиру, достал записную книжку, где были закодированы адреса и телефоны всех бойцов «Молнии», затем соорудил примитивную химловушку, вылив полфлакона чернил под тонкий коврик у двери с внутренней стороны, — если кто-то войдет без него, обязательно наследит и в квартире, и на лестничной площадке. После этого он спустился вниз и условным звонком позвонил «мягкой игрушке». Она уже беспокоилась — двенадцатый час ночи. Она работала в первую смену, пришла домой в три часа дня и еще не видела Глеба.
— У тебя что-то случилось, — сразу же определила она, хотя Головеров делал веселый, безалаберный вид.
— Я полюбил другую, — полусоврал, полупризнался он.
— И у меня есть одна странная новость, — вдруг сообщила «мягкая игрушка». — Сегодня шла с работы, и ко мне приклеился один приятный мужчина, яркий брюнет.
— Он тебе понравился?
— Понравился бы, — с удовольствием сказала она, поддразнивая Глеба. — Чувствуется, очень темпераментный, дерзкий… Но я не люблю черных. К тому же он — голубой… Черный — голубой. Оригинально?
— Почему ты так решила?
— Больше интересовался тобой. Извини, я сказала, что у меня есть муж. Тебя имела в виду… Едва отвязалась, не хотела показывать, где живу. Но мне думается — он знает.
— Знает, — согласился Глеб.
— И стало почему-то страшно за тебя, — призналась «мягкая игрушка». — Почему ты не раздеваешься? Я давно приготовила ужин.
— Извини, мне снова придется ехать в гараж за машиной… А потом я исчезну на одну ночь. Всего на одну.
— Хорошо, милый, я не спрашиваю зачем. Но прежде накормлю ужином.
Почти насильно она стала снимать с Глеба куртку, он подчинился: до закрытия метро можно успеть. И тут «мягкая игрушка» заметила, а точнее, ощутила тяжесть пистолета в кармане, ощупала его, спросила настороженно:
— Зачем тебе оружие, Глеб?
— Я же воин.
Это стало последней каплей, переполнившей испугом ее глаза. Она заплакала — впервые не от страсти! — обняла его, зашептала безнадежно:
— Чувствую… Потеряю тебя… Ты уйдешь и не вернешься… Я знала, ты ненадолго явился мне…
Глеб оторвал ее от себя, унес на кухню, посадил на стул. Он понял, что если сейчас не скажет правды — не скажет ее никогда.
— Женя, я тебя все время обманывал!
— Знаю, — проронила она, закрыв лицо руками, как маленькая провинившаяся девочка.
— Ничего ты не знаешь! Все время, пока мы с тобой… Я все это время был и с твоей подругой. С Таней. Она пришла мыть окна…