Удар Молнии

Алексеев Сергей Трофимович

— Иди, иди… А Джохар еще молодой, усы черные, глаза черные, горят… Красивый мужик!

Пока «брандмайор» ехал до ближайшего магазина, чтобы телохранитель купил какой-нибудь закуски, совсем опьянел и уже кусок не полез в горло. Тогда он откинулся на спинку и попытался заснуть, чтобы протрезветь до Москвы, однако и проспаться не успел. В свой кабинет заходил полупьяный, сжимал кулаки, держал себя в руках, старался ступать ровно, глядеть перед собой. А в приемной уже сидел нахохлившийся Сыч, ждал результатов; за ним — еще человека четыре с папками в руках, со срочными бумагами. Директор впустил одного Сыча, остальных отправил к своим замам.

—

Тебе генерала, мне — коньяк, — объяснил он. — Так что прими поздравления… И срок установил — три месяца.

— Это нереально! — сразу запротестовал Сыч. — Поступает очень серьезная информация о вооруженных силах Диктатора…

— Я сказал примерно так же, — признался «брандмайор». — Наткнулся на нетерпение… Будем искать выход!

— Барклай-де-Толли не согласится! Людьми рисковать не станет…

— Придется подключать «Альфу», идти на поклон в МВД, просить его спецназы.

— И трупами завалить Грозный!

Директор ФСК перевел дух, потряс головой — коньяк «генсека» имел какой-то липкий, неотвязный хмель, сквозь который реальность как бы скрашивалась, сглаживались углы, упрощались проблемы…

— Согласен, Николай Христофорович, — проговорил он. — На сегодня решение будет одно: занимайся только оперативным планом и операцией. Вместе с командиром «Молнии». Кто из вас будет старшим — разберетесь, но за все отвечать будешь ты. Передо мной.

Это напоминало эстафету. Или камешек, сброшенный с вершины в лавиноопасном районе: чем ниже летел он, тем больше увлекал за собой текущей, как песок, каменной тяжести…

В тот же день Сыч вылетел на базу «Молнии», прихватив с собой подполковника Крестинина и последних шестерых офицеров спецподразделения, которых удалось выманить из финансово-коммерческих структур. Никто из оставшихся не хотел воевать ни под начальством деда Мазая, ни под крылом самого Архангела Гавриила.

* * *

Первые же сообщения, полученные от «тройки» Отрубина и касающиеся вооруженных сил Чечни, ставили на планировании обычной «полицейской» операции если не крест, то большой вопрос. Все последующие блоки развединформации лишь подтверждали первоначальную информацию: режим Диктатора имел под ружьем около трех дивизий, прекрасно оснащенных вооружением, боевой техникой и авиацией, хорошо обученных для ведения оборонительных, наступательных боев и широкомасштабной партизанской войны. Подготовка к боевым действиям началась еще три года назад и все это время ведется усиленными темпами, на что ориентированы все государственные структуры, созданные режимом, финансовая политика и все незаконные финансовые операции. В самом городе Грозном еще два года назад построено тройное кольцо оборонительных сооружений, в девяносто первом году объявлена, по сути, тотальная мобилизация — призывались все мужчины от пятнадцати до пятидесяти пяти лет. Но еще не все было потеряно, поскольку Отрубин сообщал, что в республике назревает внутренний кризис, появилась и крепнет оппозиция Диктатору, устремления которой пока неясны, а возможно, просто несформированы и выглядят пока как протест режиму. Геноцид против русского населения выбросил в соседние области России огромное количество беженцев, настроение оставшихся — бежать отсюда, чем скорее, тем лучше, ибо, по их мнению, законности и порядка в этой республике установить уже невозможно, большая и долгая война неотвратима. То же самое говорит и казачье население, костяк которого пока еще существует на территории

Чечни, но не выступает как оппозиция. Похоже, кризис режима имеет чисто национальную основу и противники Диктатора объединяются по родоплеменному признаку.

В подтверждение своих выводов Отрубин несколько дней назад выслал видеоматериалы, местную прессу и некоторые документы, полученные в воинских частях и отрядах режима оперативным путем.

Наверняка многое из того, что сейчас сообщала разведка «Молнии», давно было известно в правительственных кругах, однако ни грозная исполнительная власть, ни «четвертая», над умами и душами, никак не касались этих проблем, и можно было предполагать, что существует некий тайный запрет, связанный с высшими соображениями геополитики.

Во всем этом следовало разобраться самому, без всякой помощи, без чьих-то определенных взглядов и мнений, по принципу «че-че». Как всякий битый волк, дед Мазай не хотел участвовать в чужих играх и служить ничьим интересам, кроме отечественных. Всякий здравомыслящий человек, хоть самый воинственный, понимает, что не следует дразнить даже прирученного медведя. Кто хочет мира, тот ищет его, кто жаждет войны, тот лезет в драку, собирает камни; диалектика войны и мира была стара и проста, как трехлинейная винтовка, а мишура и флер вокруг этого назывались политикой и выполняли роль камуфляжа, чтобы скрыть истинные намерения.

Полная тишина вокруг готовящейся к войне Чечни была удобным видом маскировки. Командование дивизией стратегической авиации наложило психологический отпечаток на генерала, сформировало определенный тип мышления. Должно быть, считая себя стратегом, он намеревался нанести сокрушающий удар в жизненно важные точки противника и особенный эффект рассчитывал получить за счет внезапности. Он не бряцал оружием, не делал резких заявлений, не скандалил с Россией, но тихой сапой высасывал ее ресурсы в виде денег, топлива, военных специалистов — всего, что требуется для войны. И Россия постепенно привыкала к нему, смирялась с мыслью о неотъемлемости его существования, как вшивый человек привыкает и смиряется с вошью: почешется и дальше терпит: поймать не так-то просто, не просто раздавить, вычесать, избавиться от гнид… А всякая революция, как было давно замечено, дело вшивое.

Дед Мазай не мог выехать в Чечню сам — опасался оставлять еще недоформированную «Молнию», тем более, что вокруг нее ощущался скрытый интерес других силовых структур. Местонахождение генерала постоянно отслеживали, и появление его в республике, даже конспиративное, могло вызвать непредсказуемую реакцию среди «опричнины», а если секретные бумаги директора ФСК непременно попадают на стол к Диктатору, то не исключено, что об «умершем» генерале из «Молнии» он тоже узнает. Оставалось единственное — отправлять начальника штаба Головерова, а самому заниматься учебным процессом и прочими штабными делами.

Для заброски Глеба генерал не стал использовать канал ФСК, по которому уходили две предыдущие «тройки», решил перестраховаться и отправить его самоходом, на гражданских рейсовых самолетах, с документами прикрытия, выправленными на другое имя. Дед Мазай чувствовал, что длительная нелегальная жизнь вырабатывает в нем обостренную подозрительность, но дело состояло не только в этом: куда-то запропастились видеоматериалы Отрубина, посланные по каналам контрразведки. На всякий случай приходилось прокладывать свои, «дикие тропы», чтобы выйти из-под любого контроля…