Удар молнии
Шрифт:
В дверях нашей комнаты стояла Полина и испуганно наблюдала за тем, как я с трудом по стеночке поднимаюсь с пола; как, шаркая, ползу черепахой к спасительному дивану.
— Тебе разогреть покушать?
— Спасибо, дочка. Даже не знаю.
— Я разогрею. — Полина с жалостью смотрела на то, как я, скрючившись, пытаюсь натянуть на себя плед. — Папа, ты не ходи больше на кухню. Ладно? Они над тобой смеются.
Я не ответил. Затих и принялся размышлять о том, что жизнь для меня закончилась. Давно закончилась, я превратился в зомби. И лучшим выходом для меня и для всех
Что до этой встречи остается только два дня.
Татьяна с Ларисой объявились около девяти с интервалом в пятнадцать минут. Сначала Татьяна — заскочила в комнату, пахнула на меня острым ароматом итальянских духов, которые на 8-е марта ей подарили в больнице, ухмыльнулась, посмотрев в мою сторону, и, не сказав ни единого слова, убежала на кухню. Потом Лариса — развесила на спинке стула влажный купальник, выстрелила в меня огнедышащим взором и что-то шепнула Полине на ухо. Полина выпорхнула из кресла, и девочки вышли из комнаты, оставив меня один на один с кровожадной депрессией и радужными мыслями о самоубийстве.
Мне выделили еще полчаса спокойного пребывания на диване в тягостных размышлениях о никчемности всей моей жизни. Потом в комнате появилась Татьяна. Следом за ней — Валера.
— Что, юродивый, как самочувствие? — поприветствовал он меня и с ходу опустился на стул, впечатав в широкую спину влажный Ларисин купальник. Татьяна устроилась у меня в ногах на диване.
— Разговор будет недолгим и, думаю, продуктивным, — как кирпичом, стукнула она этой фразой по моей больной голове. Валера удовлетворенно хихикнул.
Но разговора не получилось. Он превратился в монолог Татьяны, не такой гладкий и гениальный, как у Пушкина, но зато сверхэмоциональный и убийственный для меня. В монологе говорилось о том, что я довел семью до полного краха. Я сделал из Татьяны старуху, — а ведь ей только тридцать три года, — а из девочек — неврастеничек и оборванок. Я давно уже полностью деградировал, и мне место в клинике Скворцова-Степанова или, еще лучше, в Кунсткамере. В заспиртованном виде. В своей, так сказать, стихии.
Нарыв долго зрел и наконец прорвался. У Татьяны не осталось никаких физических сил тянуть на своем горбу троих иждивенцев, никаких моральных сил существовать в одном грязном хлеву вместе с вонючим животным, которое умеет только жрать водку и притягивать к себе неприятности, последняя из которых — с осетинами — переполнила чашу терпения.
А я не способен не только встать на защиту семьи, я даже не пытаюсь что-либо предпринять для этого. В то время как Татьяне каждый день угрожают, а Лариса давно боится выйти из дому.
— Я говорила этому Магоматову, — ломала руки Татьяна, — чтобы они оставили меня и девчонок в покое, чтобы все спрашивали с тебя. Я даже просила, чтобы они тебя куда-нибудь
Все сводилось к тому, что на мое место готовится заступить Валера. Он будет носить в дом деньги, он будет регулярно трахать Татьяну, он как следует шуганет зарвавшихся осетинов. Его любят девчонки, он крепко стоит на ногах в этой жизни. Как дуб («Дуб и есть», — думал я.). Найдется, на что опереться.
Все это напоминало мне сцены из жизни «Вороньей слободки». Те же злые разборки на коммунальной кухне, тот же счастливый соперник, к которому от меня уходит жена. Я сам — Васисуалий Лоханкин. Скоро меня распнут на полу и начнут мочалить о меня розги…
— Ты будешь жить в другом месте, — зачитывала мне приговор Татьяна. — Здесь твое присутствие терпеть никто не намерен. Ни мы, ни соседи. Для всех ты давно уже как геморрой, и дверь в квартиру тебе больше никто не откроет. А ключи ты давно потерял. Так вот, у Валеры есть будка на огороде около Пулкова. С печкой, с кроватью, с необходимой посудой. Поживешь там, поохраняешь картошку. Оттуда будешь ездить на работу в свои парники — это даже ближе, чем от нашего дома. Я по-прежнему буду получать за тебя зарплату, и на эти деньги мы станем снабжать тебя фуражом.
«”Фуражом”, - отметил я. — Словно лошадь. Удачное она подобрала словечко».
Татьяна замолчала. Валера беспокойно ерзал на стуле. Они ждали моей реакции.
— Ладно, — безразлично проскрипел я. — Ясогласен. Буду жить в будке. Купите, пожалуйста, мне похмелиться.
— Щас принесу, — плеснул елеем на мои раны довольный таким скорым исходом дела Валера. — Щас похмелишься. Ты только не думай, Славка… Никто не собирается тебя выгонять. Поживешь на природе до осени, отдохнешь, поправишь здоровье. А потом мы тебя заберем, когда здесь все утрясется. Ведь из квартиры тебя никто не выписывает, ты же не бомж. Таня даже не собирается с тобой разводиться.
— Принеси похмелиться. — Перед глазами плыли огненные круги. Все, что говорил мне сейчас Валера, обращалось в моем воспаленном мозгу в какофонию булькающих, словно кипящая смола, звуков. — Принеси-и-и же, пожалуйста!
Мой счастливый соперник резво поднялся со стула, смахнув на пол Ларисин купальник, и устремился вон.
— Щас, щас будет тебе бутылка!..
— А девочки знают? — спросил я у Татьяны, когда он вышел из комнаты.
— Да. Лариса довольна, она от тебя очень устала. Полина, если честно, колеблется. Ей тебя жалко. Она еще не понимает, что так будет лучше. Мы сначала хотели отправить тебя в больницу, но… Ты же сам понимаешь: вернешься через сорок пять суток — там дольше не держат, — и все начнется по новой.