Удушье
Шрифт:
— И вот такие сажные бородавки, — рассказываю детишкам. — Были первой изобретённой формой рака.
Потом спрашиваю: кто-нибудь знает, откуда название — «рак»?
Рук нет.
Говорю:
— Не заставляйте меня кого-нибудь вызвать.
Там, в коптильне, мисс Лэйси расчёсывала пальцами клочья сырых волос и сказала:
— Ну? — как будто вопрос был совершенно невинный, поинтересовалась. — У тебя есть жизнь вне этих мест?
А я, вытирая подмышки насухо своим напудренным париком, попросил:
— Давай не будем воображать всякое, ладно?
Она
— Такой анонимный секс — это признак сексомана.
Я уж лучше представлял бы себя бабником, парнем вроде Джеймса Бонда.
А мисс Лэйси заметила:
— Ну, а может, Джеймс Бонд и был сексоманом.
И тут бы мне сказать ей правду. Что я восхищаюсь зависимыми. В мире, где все ожидают какого-то слепого, случайного бедствия или какой-нибудь внезапной болезни, человек с зависимостью обладает утешительным знанием того, что его наиболее вероятно ждёт впереди. Он взял на себя некий контроль над своей непреклонной судьбой, и его зависимость лишает причину его смерти той полной неожиданности, которая ей присуща.
В каком-то смысле, быть зависимым — очень профилактично.
Хорошая зависимость снимает со смерти дух непредсказуемости. И уже действительно есть такая вещь, как планирование собственного отбытия.
И, на полном серьёзе, как это по-бабски — считать, что любая человеческая жизнь должна продолжаться и продолжаться.
См. также: Доктор Пэйж Маршалл.
См. также: Ида Манчини.
По правде сказать, секс — это уже не секс, если у тебя каждый раз не будет новой партнёрши. Первый раз — это единственное время, когда в деле участвуют и твоё тело, и голова. И даже на втором часу этого первого раза голова твоя может отправиться в странствия. Не получаешь уже полную качественную анестезию, как при хорошем анонимном сексе в первый раз.
Как бы НЕ поступил Иисус?
Но вместо всего этого я просто наврал мисс Лэйси и спросил:
— Как мне с тобой связаться?
Рассказываю четвероклассникам, мол, название «рак» пошло оттуда, что когда рак растёт внутри тебя, когда прорывает кожу, то он похож на большого красного краба. Потом краб ломается, а внутри он весь белый и кровавый.
— Чего бы не пробовали врачи, — рассказываю притихшим маленьким ребятишкам. — Каждый маленький мальчик в итоге оставался грязным, больным, и кричал от ужасной боли. А кто может сказать мне, что было потом?
Никто не поднимает рук.
— Ясное дело, — говорю. — Потом он умирал, конечно.
И кладу кочергу обратно в огонь.
— Ну, — спрашиваю. — Вопросы есть?
Никто не поднимает рук, и тогда я рассказываю им об откровенно фиктивных исследованиях, когда учёные брили мышей и мазали их лошадиной смегмой. Такое должно было доказать, что крайняя плоть провоцирует рак.
Поднимается дюжина рук, и я говорю им:
— Спросите учителя.
Какая чёртова работёнка это была, должно быть, — брить тех бедных мышей. Потом искать табун необрезанных лошадей.
Часы на каминной полке показывают,
— А ещё, — рассказываю. — Джордж Вашингтон держал рабов, и вовсе никогда не срубал вишенку, и вообще на самом деле он был женщиной.
Пока они проталкиваются к двери, говорю им:
— И не доставайте парня в колодках, — ору. — И прекратите трясти чёртовы куриные яйца!
Просто чтобы ещё расшевелить кучу, советую им спросить сыровара, почему у него такие красные и расширенные глаза. Спросить кузнеца про царапинки, бегущие вверх и вниз по внутренней стороне его рук. Кричу вслед мелким заразным чудовищам, мол, всякая родинка или веснушка у них — это рак, который просто ждёт своего часа. Кричу им вслед:
— Солнечный свет — ваш враг! Держитесь подальше от солнечной стороны улицы!
Глава 29
После того, как в дом въехал Дэнни, я нахожу в холодильнике брусок рябого гранита. Дэнни тащит домой глыбы базальта, руки его пачкаются красным от ржавчины. Заворачивает в розовое одеяло чёрные гранитные булыжники, гладкие вымытые речные камни, плиты искрящегося слюдяного кварца, — и привозит их домой на автобусе.
Всё это детки, которых усыновляет Дэнни. Нагромождается уже целое поколение.
Дэнни прикатывает домой песчаник и известняк, по одной глыбовидной мягкой розовой охапке за раз. Смывает с них шлангом грязь на улице. Дэнни складирует их за диваном в гостиной. Складирует их по углам кухни.
Каждый день, прихожу домой после трудного дня в восемнадцатом веке, а на кухонной стойке возле раковины — камень вулканического происхождения. Или этот маленький серый булыжник в холодильнике, на второй полке снизу.
— Братан, — говорю. — Что делает камень в холодильнике?
Дэнни тут же, в кухне, достаёт из мойки тёплые чистые камни и протирает их полотенцем для посуды, отзывается:
— Потому что это моя полка, ты сам сказал, — говорит. — И там не просто камень, это — гранит.
— Но почему в холодильнике? — спрашиваю.
А Дэнни отвечает:
— Потому что духовка уже забита.
Духовка забита камнями. Морозилка забита. Кухонные полки настолько забиты, что проседают на стене.
По плану был один камень в день, но у Дэнни очень склонная к зависимостям натура. Теперь ему приходится приволочь домой полдюжины камней ежедневно просто для поддержания привычки. Каждый день течёт вода в мойке, а кухонные стойки застелены мамиными хорошими купальными полотенцами, которые привалены камнями, чтобы те могли просохнуть на воздухе. Круглые серые камни. Квадратные чёрные камни. Неровные коричневые и жилистые жёлтые камни. Известковый туф. Каждую новую порцию, которую Дэнни притаскивает домой, он выгружает в мойку, сбрасывая чистые сухие камни с предыдущего дня в подвал.