Удушье
Шрифт:
— Если не возражаешь, — говорит. — Здесь я.
Все шесть раз захлопываю дверь у неё под носом.
Всё, что могу придумать сказать в ответ:
— Ты что, английского не знаешь?
Все шесть раз.
Всё происходит меньше чем за минуту. На раздумья времени нет.
Но случается такое всё чаще и чаще.
В каком-то другом перелёте, может быть, на авиамаршруте между Лос-Анджелесом и Сиэтлом, вы откроете дверь, за которой окажется пляжный блондин, обхвативший парой загорелых рук большой фиолетовый поршень у себя между ног: мистер Клёвый отбрасывает с глаз спутанные
— Эй, чувак, присоединяйся…
Доходит до того, что каждый раз ты идёшь в сортир, и маленький значок гласит «свободно», — а внутри обязательно кто-то есть.
Ещё одна женщина, погружённая в себя по две костяшки.
Очередной мужчина, у которого между большим и указательным пальцем танцуют его четыре дюйма, навострившиеся и готовые выбросить маленьких белых солдатиков.
Начинаешь раздумывать — что они такое подразумевают под «свободно».
Даже в пустом сортире тебя встречает запах спермицидного мыла. Бумажные салфетки постоянно израсходованы до единой. Замечаешь отпечаток босой ступни на зеркале в туалете, на высоте шесть футов от пола, у верхнего края зеркала, — маленький изогнутый отпечаток женской ступни, пять круглых пятнышек от её пальцев; и думаешь — что здесь случилось?
Как в случае закодированных публичных объявлений, вальса «Дунайские волны» и сестры Фламинго, недоумеваешь — что происходит?
Думаешь — почему не сообщили нам?
Примечаешь след помады на стене, почти возле пола, и можно только гадать, что здесь творилось. Тут же засохшие белые полоски с момента последнего спускания, когда чей-то поршень выбросил белых солдатиков на пластиковый простенок.
В некоторых рейсах стены окажутся всё ещё влажными наощупь, зеркало — запотевшим. Водосток раковины забит наглухо, засорён всеми оттенками коротких вьющихся волосин. На туалетной полочке, которая возле раковины, — ровная окружность от геля, контрацептивного геля и смазки, на том месте, куда кто-то клал противозачаточную диафрагму. В некоторых рейсах там две или три безупречные окружности разных радиусов.
Всё это внутренние обычаи длинных перелётов, через Тихий океан или через полюс. Прямые рейсы из Лос-Анджелеса в Париж. Или откуда угодно в Сидней.
В моём лос-анджелесском перелёте номер семь, рыженькая любительница йоги хватает свою юбку с пола и торопится выйти за мной наружу. Ещё застёгивая змейку сзади, преследует меня всю дорогу до моего сиденья и усаживается возле меня со словами:
— Если твоей целью было задеть мои чувства, то можешь давать уроки.
Причёска у неё — блестящая, в стиле мыльной оперы, а блузка её уже застёгнута спереди круто выгнутым изгибом со всеми делами, заколота большой драгоценной брошью.
Снова повторяешь:
— Извиняюсь.
Это по дороге на запад, где-то на северо-северо-западе от Атланты.
— Слушай, — объявляет она. — Я слишком много работаю, чтобы сносить такое дерьмо. Тебе ясно?
Говоришь:
— Простите.
— Я в пути три недели каждого месяца, — продолжает она. — Я плачу за дом, который никогда не вижу… За футбольный
На полном серьёзе, так и говорит.
Она склоняется, чтобы сунуть голову между мной и журналом, который я притворяюсь, что читаю.
— Только не делай вид, что не понял, — говорит. — Секс — ни для кого не тайна.
А я отзываюсь:
— Секс?
А она прикрывает рукой рот и усаживается обратно.
Говорит:
— О Боже, извини меня, пожалуйста. Мне просто казалось… — и тянется нажать кнопочку вызова стюардессы.
Мимо проходит человек из обслуживания, и рыженькая заказывает два двойных бурбона.
Говорю:
— Надеюсь, ты собираешься выпить оба сама.
А она отвечает:
— Вообще-то они оба для тебя.
Это и будет мой первый раз. Тот первый раз, с которым не сравнится никакой из последующих.
— Давай без ссор, — предлагает она, протягивая мне прохладную белую руку. — Я Трэйси.
В лучшем случае это могло бы происходить в «Локхид Три-Стар 500» с его прямой аллеей из пяти больших туалетов, вынесенных в заднюю часть салона туристского класса. Просторных. Звукоизолированных. У всех за спиной, так что не видно, кто входит и кто выходит.
По сравнению с этим нельзя не удивиться — какое животное проектировало «Боинг 747-400», где в каждый туалет кроме сиденья будто ничего и не помещается. Для хоть какого-то нормального уединения придётся тащиться в туалеты позади кормового пассажирского салона. Забудьте про одиночные боковые кабинки нижнего уровня в бизнес-классе, если не хотите, чтобы все знали, что у вас там происходит.
Всё просто.
Если вы парень, то делается оно так: усаживаетесь в сортире, выставив наружу своего Дядюшку Чарли, ну, вы поняли, большого красного панду, и приводите его в стойку «смирно», ну, ясно, полное вертикальное положение, а потом просто ждёте в своей маленькой пластиковой будке и надеетесь на лучшее.
Представьте, что это рыбалка.
Если вы католик, — здесь возникает такое же чувство, как когда сидишь на исповеди. Ожидание, облегчение, искупление.
Представьте, что это рыбалка типа «поймал-отпустил». То, что некоторые называют «спортивная рыбная ловля».
Другим способом делается всё так: просто открываете двери, пока не найдёте то, что понравится. Точно как на старых телеиграх, когда выбираешь любую дверь, а за ней приз, который можно забрать домой. Точно как девушка или тигр.
За некоторыми дверями окажется роскошная попка из первого класса, явившаяся на экскурсию в низшее общество, немного потусовать погрубее со вторым сортом. Меньше вероятность, что встретит кого-то знакомого. За другими дверями обнаружится какой-нибудь престарелый бычара, забросивший через плечо коричневый галстук, распёрший стены волосатыми коленями, ласкающий свою кожистую дохлую змею, и он скажет:
— Прости, друг, ничего личного.
В таких случаях вам будет настолько противно, что даже не сможете ответить: