Угловые
Шрифт:
— Сосдъ! — ухмылялся Михайло. — Сегодня здсь я на Петербургской сторон существую, а завтра на Васильевскій островъ, перекочевалъ, такъ какой-же я сосдъ? Я птица перелетная.
Марью взорвало.
— Да чего ты ломаешься-то? — воскликнула она. — Теб-же лучше, если деньги къ празднику, чтобы великій день хорошенько встртить. Пиши. Вдь он не надуютъ.
— Да какъ тутъ писать, коли у нихъ, можетъ статься, и на бумагу-то для прошеній денегъ нтъ! У нихъ нтъ, да н у меня не завалило.
— На бумагу-то найдется. Что-жъ тутъ? Дв копйки листъ въ лавочк,- заговорила
— На бумагу хватить, — прибавила другая старуха.
— Дв копйки на бумагу я могу дать, — сказала въ свою очередь молодая женщина. — Даже на два листа дамъ. Мн два прошеньица надо. Охъ, и не подавала-бы я этихъ прошеній, ни за что не подавала-бы, да дти-то ужъ очень одолли! — тяжело вздохнула она и отерла кончикомъ головного платка глаза. — Вдь вотъ сегодня изъ-за младшенькаго-то на поломойство не пошла. Звали полы и двери къ полковниц одной помыть. Хвораетъ мальчикъ-то, сегодня горитъ весь. Къ докторш его носила. Дала она снадобьица какого-то. Бда съ ребятами. Кабы одна, и горюшка мало. На мсто-бы пошла… Одна голова не бдна… А вотъ сегодня изъ-за ребенка полтины нтъ. И никогда я, пока мужъ живъ былъ, ни у кого не просила. А вотъ теперь пришлось.
Женщина заплакала.
— Не хнычь… — остановила ее Марья. — Помогутъ… Передъ праздникомъ хорошо помогутъ. Пиши только побольше прошеньевъ…
— Милая, да вдь и до праздниковъ тоже пить, сть надо. Махонькому-то молочка, булку… Ну, старшенькій-то хлбъ стъ, а младшенькому-то и кашки сварить надо. А откуда взять? Я и такъ вся перезаложилась. Все, все теперь хорошее перезаложено, что при муж накопила.
— Подавай прошеніе въ общество для закладовъ — выкупятъ, — сказала безмстная кухарка Аанасьевна. — Кое-что выкупятъ. Я у Каталихи въ восьмомъ номере въ углу жила, такъ тамъ, женщина одна насчетъ теплаго пальто прошеніе подавала — ей выкупили.
— Да, надо подать, хоть и грхъ, можетъ статься. Смотри, какая я обдерганная хожу. Все заложено, — плакалась молодая женщина.
— А ты грхъ-то въ орхъ….- въ утшеніе сказала ей Марья и засмялась. — Не отъ бдныхъ просишь, а отъ богатыхъ. А богатые на то и есть, чтобы бднымъ помогать. Обязаны.
Михайло слушалъ и перебилъ:
— Ну, такъ что-же… Чмъ зря бобы разводить, бги въ лавочку за бумагой. Такъ ужъ и быть, напишу я вамъ прошенія. Только, чуръ, по пятачку и въ воскресенье мн на угощеніе сложиться.
— Какъ сказано, миленькій, какъ сказано. Мы не отопремся, — проговорила Калиновна. — Аграфенушка, сбгай въ лавочку, у тебя ноги-то молодыя… Сбгай и купи бумаги. Сейчасъ я дамъ деньги, — обратилась она къ молодой женщин. — А я за твоимъ ребенкомъ присмотрю.
Аграфена засуетилась, чтобы бжать въ лавочку, но ей загородила дорогу поднявшаяся съ койки безмстная кухарка Аанасьевна.
— На вотъ… Отдай дтишкамъ… Пусть подятъ, — сказала она и передала краюшку пирога.
Аграфена разсыпалась въ благодарностяхъ.
VII
Дня черезъ три на двор дома, гд снимала квартиру для своихъ жильцовъ Анна Кружалкина, опять навезли три воза городскихъ дровъ для раздачи
— Угловыя жилицы! Вдьмы! Чертовки! Ну, на что угловымъ жилицамъ дрова? — кричала она на двор. — Живутъ на готовомъ тепл и дрова получаютъ! Вдь все это опять въ ненасытное брюхо нашего рыжебородаго лавочника провалится. Ему продадутъ. Съ какой стати теб, выдр, дрова, если твой уголъ хозяйка Спиридоновна обязана отапливать? — обратилась она къ тощей женщин Акулин, кутавшейся въ срый платокъ и стоявшей около своей кучки дровъ, выброшенной на дворъ.
— А съ такой стати, что у меня трое ребятишекъ малъ-мала-меньше, — отвчала женщина въ шапк.
— Такъ ты на ребятишекъ своихъ деньгами проси. А то дрова! Да и какія у тебя трое дтей! У тебя двченка ужъ въ ученье къ блошвейк сдана.
— Да вдь сдана она у меня на моей одеж, а двое-то все-таки при мн.
— Ну, такъ ты про одежу и расписывай въ прошеніяхъ, волчья сндь ты эдакая.
— Не ругайся, а нтъ вдь я и сама горазда, отругиваться. Вишь, мурло-то нала съ жильцовъ!
— Нашь съ васъ, голопятыхъ, коли по двугривенному выбирать приходится за углы. Хуже папертныхъ.
По отъзд со двора возницъ сейчасъ-же на двор собралась компанія квартирныхъ хозяекъ и стала обсуждать, какъ могла получить дрова угловая жилица Акулина, если и ея квартирная хозяйка Спиридоновна получила свою порцію дровъ по прошенію, а на одну квартиру больше какъ въ одн руки не даютъ.
— Безъ справокъ. Справиться забыли. А Акулина просила на троихъ дтей, — говорила Спиридоновна, хотя въ душ была очень рада, что Акулин удалось получить дровъ, ибо та сейчасъ-же свою полусаженку перепродала ей за рубль съ двугривеннымъ, сдлавъ такимъ манеромъ уплату за полкомнаты, которую занимала.
— Но вдь у того, милая, кто раздаетъ дрова, тоже списки есть. Если въ дом номеръ семнадцать въ квартиру подъ номеромъ восьмымъ выдана полусаженка, то ужъ на этотъ номеръ больше и не даютъ, — возражала другая квартирная хозяйка старуха Езопкина. — Просто счастье какое-то этой Акулин! Собачье счастье! Осенью въ публикацію въ газетахъ попала — и чего-чего ей барыни не нанесли.
Акулина была тутъ-же.
— Не счастье, а умъ, — пояснила она и тронула себя пальцемъ по лбу. — Не пропила я ума своего — вотъ что. Умъ… Домъ-то вдь нашъ угловой, на дв улицы, съ одной улицы подъ номеромъ двадцать первымъ, а съ другой подъ номеромъ семнадцатымъ. Поняли? Спиридоновна подавала прошеніе о дровахъ на квартиру номеръ восьмой изъ дома номеръ двадцать первый съ одной улицы, а я на квартиру номеръ восьмой изъ дома номеръ семнадцатый съ другой улицы. А благодтели-то проврки не сдлали и ничего этого не сообразили. Поняли?