Угол атаки

Таманцев Андрей

Обзор из пилотского фонаря был куда обширней, чем из иллюминатора, и я воспользовался этим, чтобы оценить обстановку.

"Руслан" стоял в начале главной взлетно-посадочной полосы, подрагивал, сдерживаемый тормозами. Из-под его высокого носа стремительно уходила вперед космическая бетонка взлетной полосы, соразмерная разве только с такими машинами, как "Руслан" или "Мрия". Далеко сбоку суетились маленькие фигурки людей, а по второй полосе, параллельной главной, шпарил аэродромный "пазик", будто бы набирал взлетную скорость.

И было еще кое-что

новое в привычном для глаза аэродромном пейзаже. С севера, откуда мы всего несколько дней назад свалились на этот обыкновенный аэродром, показались два десантных Ми-17. Целью их был явно "Руслан". Они брали его в огиб. И еще на подлете из люков посыпались штуртросы и на них повисли маленькие черные фигурки.

– Вертолетики?
– пропел я.
– Тросики! А на них десантнички! Какие хорошенькие! Как обезьянки! И куда же это они спешат?

Араб круто повернулся и приказал, не отводя ствол от затылка командира экипажа:

– На место!
– И тут же - пилотам, переводя пистолет с одного на другого: - Взлетать!

– Не мешайте!
– ответил командир и проговорил в ларингофон: - Я "Руслан". Подтвердите разрешение на взлет.

– Взлет запрещаю!
– ответила вышка.
– "Руслан", взлет запрещаю, как поняли?

Араб сорвал с головы командира переговорник, выкрикнул в микрофон:

– Самолет захвачен! На борту заложники! Немедленно взлет!
– повторил он, вжимая ствол "глока" в висок летчика.

Неприятная ситуация. Сдуру может пальнуть. Придется ждать более подходящего момента.

– Что делать, поехали, - бросил командир второму пилоту.

Махина "Руслана" содрогнулась от рева турбин и сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей заскользила по бетонке.

Тем временем "пазик" выскочил на главную полосу, водитель выпрыгнул из автобуса. Он был слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но по пластике крупного матерого тигра я безошибочно узнал Сивопляса.

Он вышел на середину бетонки перед автобусом, остановился, расставил ноги и стал деловито прилаживать на плече что-то до боли знакомое, почти родное.

– Мужики, - сказал я пилотам.
– На вашем месте я не стал бы особенно разгоняться.

– Взлетать!
– завизжал араб.

– Мужики, не советую, - повторил я.
– Ваше дело, конечно. Но я бы притормозил.

– Что у него в руках?
– спросил командир экипажа, вытягиваясь вперед и напряженно всматриваясь в Сивопляса, который стоял несокрушимо, как памятник самому себе.

Я объяснил:

– Ручной зенитно-ракетный комплекс "Игла". Дальность полета ракеты по горизонтали - пять тысяч двести метров...

От резкого торможения араба бросило на кресло второго пилота. Воспользовавшись этим вполне житейским обстоятельством, я отобрал у него "глок", слегка успокоил, а потом попросил его телохранителей аккуратно положить на пол "узи", а самим тоже лечь в проходе и не шевелиться. Один послушался, а другой пошевелился. Больше он шевелиться не будет.

"Руслан" замер, турбины стихли. И тут по фюзеляжу

словно бы загромыхал камнепад. Что-то ахнуло, долбануло, аварийные люки выбило, и в самолет черным горохом сыпанули десантники в "ночках".

– Руки!
– рявкнул один из них.
– Бросай оружие, ексель-моксель!

– Ковшов!
– завопил я, поспешно отшвыривая от себя "глок". Отставить!

Младший лейтенант Ковшов стащил "ночку" с потной физиономии и удивленно сказал:

– Здорово. А ты что тут делаешь?

– Да так, - ответил я.
– Ничего особенного. Оказался здесь по чистой случайности.

И это была святая правда.

Глава XV

– Почему классическая трагедия состоит из пяти актов?
– спросил Боцман, рассеянно поигрывая пистолетом-пулеметом АЕК919К "Каштан" калибра 9 миллиметров с начальной скоростью пули 315 метров в секунду и темпом стрельбы 900 - 1000 выстрелов в минуту. Артист объяснил:

– Я так думаю, потому что больше зрители не выдерживали. Вникни, каково было древним грекам: лавки каменные, солнце печет, посиди-ка.
– Он подумал и самокритично добавил: - Возможно, есть и более научное объяснение. Но я до него не доучился. Поэтому многое осталось загадкой. Вот, например, разницу между комедией, драмой и трагедией я понял, а чем отличается фабула от сюжета, до сих пор точно не знаю. Догадываюсь, конечно, но очень смутно. В искусстве вообще много загадочного.

Боцман обдумал его слова и сказал:

– Насчет комедии - ясно. Это когда смешно. А какая разница между драмой и трагедией? Артист разъяснил:

– В драме все может быть и так, и эдак. В последнюю минуту могут примчаться менты и вызволить героя и трепетную героиню из рук бандитов. Может, как в нашем случае, подоспеть спецподразделение антитеррористического центра и в лице младшего лейтенанта Ковшова поставить финальную точку в драме, произнеся универсальное выражение "ексель-моксель". Или, как в добрые старые времена, о которых в театральном мире ходят легенды, на партсобрании может встать седоусый токарь-многостаночник и сказать: "А вот я, товарищи, считаю, дык, что это не по-партейному". А в трагедии - без вариантов. Герою обязательно придет п....ц. И он это знает. Но он клал на это с прибором. Поэтому он и герой.

Артист немного помолчал и заключил:

– Жизнь, в сущности, - это трагедия. Ибо финал ее предрешен. И сколько бы ты ни прожил, от этого черточка между датой рождения и датой смерти не станет длинней. Нет, не станет.

Сделав это обобщение, Артист глубоко задумался, словно бы пытаясь понять, что же, собственно, он сказал и как это соотносится с реальной жизнью, которая окружала нас в виде просторной подземной лаборатории с компьютерами на стендах и осколками винных и водочных бутылок на бетонном полу. В дальнем от нас углу в кресле-коляске сидел, нахохлясь, как сыч, генерал-лейтенант Ермаков, похожий сейчас не на президента Рузвельта, а скорей на Наполеона Бонапарта в ожидании отправки на остров Святой Елены.