Угол белой стены
Шрифт:
Сергей заметил, как плотно сжатые губы Прохорова чуть искривила усмешка, но глаза его по-прежнему зло и неотрывно смотрели ему в лицо.
— Да, просчет, — подтвердил Сергей. — Я кое в чём усомнился. И проверил. Сотрудники милиции там, в Москве, ничего не говорили вашим сослуживцам о Борске, где якобы задержана Горлина. Ну, а дальше узнать, кто такой Сорокин, было уже нетрудно. И без Горлиной. И мы узнали. Все до конца узнали, Прохоров. Так что садитесь. Я же вас предупреждал, что разговор будет длинный.
1966–1967 гг.
УГОЛ
Глава 1
ПОСЛЕДНИЙ ПРИВЕТ ОТ ДЯДИ
Голос в трубке был удивительно приятный, и Лобанов каждый раз ловил себя на мысли, что ему хочется продлить короткий служебный разговор. Интересно, какая она, этот палатный врач городской больницы? Кажется, совсем молоденькая. И всегда она почему-то смущается, когда говорит с Лобановым. И, конечно, улыбается. Ведь он обычно шутит. А смущается она, вероятно, потому, что знает: он работник уголовного розыска, и ей нельзя рассказывать больному Семенову об этих звонках.
Лобанов звонил ей чаще, чем требуется, это точно. И при этом неизменно поругивал себя. «Тебе что, восемнадцать лет? — ворчал он. — Что это за романы по телефону? — И тут же со странной горечью насмешливо возражал: — Никаких романов, товарищ майор. Как можно? Долг, так сказать. Служебный долг, только и всего». И при этом мелькала мысль, что следовало бы съездить в больницу и своими глазами посмотреть, что там и как. Ведь Семенова, как только он выздоровеет, придется немедленно арестовать: он связан с опасным преступлением — торговля наркотиком — гашишем. Этой мерзости никогда не было у них в городе. И не будет. А от Семенова ниточка тянется куда-то, по ней предстоит еще пойти, осторожно, чтобы не оборвать, и добраться до ее конца. Непременно добраться. Вернее, это будет не конец, а начало. Оттуда тянется не одна ниточка, и не только к Семенову, это уж точно. Там главный преступник, там самое опасное. Но пока что путь к нему только через Семенова. И поэтому за Семеновым надо смотреть в оба глаза. Особенно пока он в больнице.
В этом месте Лобанов прервал свои размышления и усмехнулся: «Ведь для этого тебе самому вовсе не надо ехать в больницу, старик. Смотрят там и без тебя, по твоему же приказу, кстати».
— Наталья Михайловна? Доброе утро. Все тот же Лобанов вас беспокоит. Как сегодня наш подопечный?
— Мне бы хотелось, чтобы он меньше нервничал. Это замедляет выздоровление.
— А как же не нервничать? Ему же предстоит скоро разлука с вами. Тут, наверное, каждый занервничает.
— Представьте, все другие только об этом и мечтают.
Как она стала бойко отвечать ему!
— Не могу представить. Самому надо испытать. И когда же его ждет этот удар, как полагаете?
— Дня через два-три, вероятно. Он должен окрепнуть.
«Улыбается. Наверняка улыбается сейчас».
— Значит, встает, ходит?
— Ну конечно. Я же вам уже говорила.
— Да, да, действительно.
Лобанов рассердился на себя и поспешно закончил разговор. «Идиотом каким-то кажусь. Впрочем, идиот и есть. Амуры разводить вздумал на
Если бы еще недавно ему кто-нибудь сказал, что он будет способен на такое мальчишество, он бы даже, наверное, не рассердился: на подобную нелепость сердиться было просто невозможно. Черт возьми, если кто-нибудь узнает. Например, Коршунов. Или, хуже того, Гаранин. Сергей поднимет на смех, это уж точно. А Костя — он только посмотрит, но так, что готов будешь провалиться сквозь землю. Впрочем, все это чепуха. О чем им узнавать? Что Саше нравится чей-то голос! Ну и что? По радио он тоже с удовольствием слушает разные приятные голоса. Но этот довод показался не очень убедительным.
Лобанов не раз задумывался, обычно по ночам, когда не спалось, или в редкие дни отдыха, о том, как это случилось, что он, такой общительный, веселый, энергичный человек, и в общем, видимо, не глупый, остался холостяком. Конечно, были встречи, были увлечения, но перед последним шагом Сашу вдруг неизменно охватывали смятение и тревога.
Лобанов покосился на телефон. Так просто снять трубку, еще раз набрать номер и услышать… Что-то есть в том голосе странное, совсем необычное, чего другие, наверное, просто не замечают. Как будто каждое человеческое ухо и каждая душа настроены на свою, особую звуковую волну, которая только и может заставить вдруг замереть сердце. И тогда кажется, что нечем дышать.
Ну, это уж слишком. К черту! Лобанов досадливо нахмурился и потянулся к лежавшим на столе сигаретам.
В этот момент в кабинет вошел молчаливый, подтянутый Храмов, его заместитель, и Лобанов настороженно взглянул на него, словно тот мог подслушать его мысли.
Храмов коротко и невозмутимо доложил:
— Пришел ответ из Ташкента. От Нуриманова. Семенов там действительно жил и работал. Три года. Потом исчез.
— Ну что ж. Ташкент — это то, что надо. Через два дня Семенов расскажет нам обэтом подробнее, надеюсь. И как жил, и как работал. Через два дня, Коля. Понял?
Храмов сдержанно усмехнулся.
— А пока что, — продолжал Лобанов, хмуря свои пшеничные Орови, и на круглом улыбчивом его лице проступила озабоченность, — пока что требуется одно: полная изоляция от внешних… влияний, что ли. Володя на месте?
— Так точно.
— Значит, все связи Семенова в городе оборваны. Сестра навещает?
— Нет.
— За два месяца ни разу не навестила! А ведь отношения хорошие, даже очень хорошие. Странно… — задумчиво покачал головой Лобанов.
— Племянница раза три приходила. С передачей. Вчера была.
— А виделась с ним?
— Нет.
— Передачу проверили?
— А как же. Жаткин смотрел.
— Ну и что?
Храмов удивленно взглянул на Лобанова:
— Нормально.
— Да, да, он ведь докладывал, — махнул рукой Лобанов, досадуя на свою забывчивость, затем, подумав, спросил: — А кто такая эта племянница?
— Школьница. В девятом классе. Скромная девчушка, тихая. Видел я ее.
— Гм… А мать, кажется, живет… весело. А?
— Так точно.
— В какой школе девочка учится?