Угол отражения

Кивинов Андрей Владимирович

— Идиотизм… Карманы трещат через день, а тут, можно сказать, с поличным взяли. Неужели, трудно адрес спросить или фамилию?

— Да он спросил. Только фамилия простая. Петров. Попробуй теперь найди.

— Много в кошельке было?

— Сто двадцать с мелочью. Получка на заводе сегодня. Тётка ревёт. Этот ухарь кошель скинуть успел, а кто-то в толпе помыл. Либо напарник у него был.

— Это скорее. Ладно, возьми с женщины заяву, но не штампуй пока, а я со Степановым потолкую. Выводи его…

* * *

В кабинете пахло табачным дымом, сыростью

и почему-то керосином. Жегалов указал Леньке на стул, сам сел напротив за стол, обитый по периметру коричневым дерматином. Ленька быстро огляделся. Не из любопытства, а чтобы унять мандраж. В уголовку он попал впервые, до этого бывал лишь в детской комнате милиции. Состоял там на учёте, как трудный… Да, в кино-то у них побогаче апартаменты. А тут довоенный стол, едва живой стул, облупившийся сейф в углу… Почётная грамота. «Оперуполномоченному Жегалову за отличные показатели». Плакат с портретом Ленина и лозунгом про народную милицию, графин с засохшей на дне плесенью. Стеклянная чернильница. Деревянная скамья у стены, усеянная следами от сигарет и изрезанная ножами. Вылинявшие занавески. Самому Жегалову было лет двадцать пять, что тоже удивило Леньку. Он считал, что в уголовке служат возрастные, опытные мужики. А тут комсомольский значок на пиджаке.

— Судимый? — жёстко спросил Жегалов, оторвав Леньку от наблюдений.

— Нет.

— Значит, с почином. Документы где?

— Дома.

— Кто там сейчас?

— Мать, батя…

Опер задал ещё несколько формальных вопросов, связанных с биографией Леньки.

— Сам чем занимаешься?

— В овощном. Грузчиком. День через два…

Действительно, Ленькина трудовая лежала в магазине, хотя ни разу на работе он не появлялся. Директор — мать школьного приятеля — фиктивно устроила его к себе. Зарплату клала себе в карман, Лёнька только расписывался. Совсем без работы нельзя — могут влепить статью за тунеядство.

— В армии служил? — продолжал Жегалов.

— Справка у меня… Сердце больное.

— Интересно… А когда по карманам щиплешь, оно у тебя не болит? Кто сумки резать научил, грузчик хренов?

— Какие сумки?

Мощная оплеуха опрокинула Леньку со стула, падая, он больно ударился затылком о скамью.

— Чего вы?..

— Тебе мало мужик на остановке дал? — Жегалов вылез из-за стола, двумя руками приподнял Леньку за отвороты куртки и усадил на скамью. — Я тебе подкину слегонца. Значит так, слушай внимательно. Моя фамилия Жегалов. Когда будешь дохнуть на нарах, поинтересуйся обо мне у народа.

— За что мне дохнуть? — почти плачущим голосом спросил Ленька.

— Не перебивай, убогий… Говну слова не давали. Слушай дальше. Сидеть ты будешь. С этим смирись. Это я тебе гарантирую. Хочешь человеческого отношения — вот лист, ручка. С кем бомбил, сколько раз, где. Подробно. Иначе не позавидую.

«Ага, сейчас, как же, — подумал Ленька, — я вам не Лев Толстой романы писать. Кошелька при мне не нашли, хрен что докажете, а пугать все горазды. Ну отлупите, ну ребра сломаете, но не убьёте же. А мордобой и потерпеть можно. Пошли вы…»

Он даже чуть успокоился. Раз лупят, значит, нет у них ни хрена.

— Ничего

я не резал! Вышел из троллейбуса, а тут этот козёл полоумный!

…Федор особо и не рассчитывал, что Степанов бросится каяться. Карманников можно брать только с поличным. И сажают их только за один эпизод — где поймали. Все остальное пустая болтовня. Он надеялся на другое — парень в силу возраста и неопытности мог дать слабину. С матёрым щипачом Федор бы даже и не разговаривал. «Черт, Куликов — идиот… Был бы сейчас свидетель, все, можно не волноваться». Тем не менее оперативник решил продолжить:

— Тебя пять человек видели! Как ты кошель тащил.

— Ничего я не тащил, — огрызнулся Ленька, — мало ли что им померещилось?

— Ты, значит, со мной социалистическое соревнование решил устроить? Ладно, посоревнуемся. Ты свой ход сделал, теперь мой. — Жегалов за шкирку поднял Леньку и поволок к дверям. — Давай, фокусник, пока в камеру. Один час у тебя. Потом я тебя немножко огорчу. И на наставников своих трудовых не надейся. Неважно они тебя учили.

«Ой, как страшно, — усмехнулся про себя Ленька, — максимум, до утра продержите».

Насчёт наставника Федор намекнул не случайно. Для новичка парень держался довольно уверенно, ни слова лишнего не сказал. Да и сумки резать без учителя невозможно. Тут виртуозом надо быть. Покруче фокусника.

Жегалов не ошибался. «Карманному искусству» Леньку обучил сосед по лестничной площадке, отдавший Богу душу пару месяцев назад от туберкулёза. Сосед лет двадцать путешествовал по лагерям за подобный иллюзион и, не имея собственных детей, передал трудовую эстафету Леньке. Помимо практических занятий провёл курс теории. Объяснил, что говорить на случай поимки, как держаться, как в камере сидеть. Ленька, чей моральный облик не слишком соответствовал облику молодого строителя коммунизма, науку перенял с охотой и целый год успешно потрошил сумочки и карманы горожан. Заработанную нелёгким трудом копейку на ветер не бросал, не пропивал, а припрятывал в кубышку, зарытую в укромном месте.

«Лишь бы мильтоны пальцы не отбили, работать не смогу», — подумал он, когда за спиной захлопнулась щеколда камеры.

* * *

Вернулся Жегалов за ним не через час, как обещал, а около полуночи. Ленька почти успокоился. Насчёт свидетелей он не боялся. Кошелёк в руке видел только задержавший его мужик, но пришёл ли он в отделение, ещё большой вопрос. Скорей всего, нет. Иначе б менты не тянули и не грозились попусту. А стало быть, извините, товарищи милиционеры, но мне домой пора. Завтра на работу.

Когда он во второй раз сел на знакомый стул, Жегалов положил перед ним пачку «Авроры». Ленька купил её в большом бакалейном магазине, минут за пять до «работы» и даже не успел распечатать.

— Твоя? — спросил Федор без какой-либо прелюдии.

— Ну моя…

— Где купил?

— В бакалейке. Возле метро. — Ленька пока не улавливал смысла вопросов и не понимал, к чему клонит опер.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Продавец, например, или приятель какой?

— Приятеля не было, а насчёт продавца не знаю. Может, и подтвердит.