Уголек
Шрифт:
Сьенфуэгос представил, какая судьба его ожидает, если в довершение всех несчастий у него на шее повиснут испуганная девушка и черный младенец, в то время как у него нет даже клочка ткани, чтобы его завернуть. В результате канарец пришел к выводу, что им и в самом деле просто необходимо чудо.
Однако Сьенфуэгос на собственном опыте успел убедиться, что на этом берегу океана чудеса случаются крайне редко, и теперь не сомневался, что белобородый старик в темной тунике, чье тело осталось нетленным благодаря какому-то неизвестному явлению природы,
Но кем был этот человек и откуда явился? Возможно, эту тайну так никто и не узнает. Неожиданно канарцу вспомнилось, что когда они пересекали океан, то наткнулись на плывущий по воле волн обломок мачты погибшего корабля; и теперь он осмелился предположить, что, возможно, много лет назад тот корабль — или любой другой — потерпел крушение как раз возле этих далеких берегов, и Большой Белый оказался одним из немногих, кто сумел выжить.
По всей видимости, он прожил среди туземцев до самой смерти, и, возможно, покорил их своей добротой и великой мудростью, а после его кончины благодарные индейцы устроили этот мавзолей, превратив его в место паломничества и поклонения. Лишь наиболее почитаемые вожди и их жены могли рассчитывать упокоиться в этой пещере, став его вечными спутниками.
По мнению Сьенфуэгоса, только это объяснение имело какой-то смысл, поскольку все рассуждения о чудесах казались ему полной нелепостью. Поэтому канарец, привыкший подходить к любой проблеме со свойственной ему практичностью, решил: как только солнце согреет долину, они снова спустятся к речной заводи, где и дождутся рождения ребенка, не питая особых надежд по поводу цвета его кожи.
Однако к рассвету стало еще холоднее.
Унылый ветер завывал над мертвой равниной, срывая клубы снега с горных вершин, осыпая мириадами ледяных игл, пробирающих до костей.
Свинцовый мертвенный свет окрасил пейзаж в безрадостные серые тона, а с севера-запада наползли густые облака, предвещая столь же безрадостный пасмурный день без тени надежды, что солнце пробьется сквозь тучи и согреет равнину.
Прежде всего нужно было убедить девушку как можно скорее отправиться в путь. Однако, стоило Сьенфуэгосу обменяться с ней парой слов, как стало ясно, что измученная голодом и холодом дагомейка не сможет сделать даже шагу — стоит ей попасть под порывы ледяного северного ветра, как она рухнет без сил.
В довершение всего с неба повалили бесчисленные белые хлопья. Они роились повсюду, сколько мог видеть глаз, и канарец с дагомейкой любовались на них, как на чудо. Снег падал мягко и бесшумно, но вскоре покрыл равнину толстым белоснежным ковром.
— Так вот откуда он берется, этот снег, — проворчал козопас себе под нос. — Из облаков. Никогда не видел ничего подобного, как никогда не встречал ничего другого, столь же опасного. — Пойду поищу дров и еды, — добавил он громче. — Думаю, вернусь до наступления темноты.
—
— Если я останусь, мы долго не протянем, — ответил он. — А если смогу раздобыть огонь, то продержимся, пока ты не сможешь отправиться в обратный путь, но без огня нам не выжить.
Он принялся раскапывать мягкий и сухой грунт пещеры.
— Я зарою тебя по грудь, так тебе будет теплее, — он ласково погладил ее темные щеки, по которым бежали слезы. — Верь мне! Мы выберемся отсюда!
Сьенфуэгос поцеловал ее в лоб, надеясь передать ей хотя бы толику уверенности, которой ему и самому не хватало, и вышел навстречу холоду и снегу, грозящим стать их вечными тюремщиками.
Ни раздумывая больше ни секунды, он пустился бежать.
Сьенфуэгос был уверен, что лишь долгая пробежка в монотонном ритме, когда разуму нет необходимости командовать ногами, способна вывести из белоснежной ловушки. Он набрался мужества и превратился в своего рода бегуна-марафонца с единственной целью — добраться до границы леса и набрать сухих дров.
К счастью, снежный покров здесь был хоть и слежавшимся, но все же не слишком толстым, так что ноги не тонули в снегу, а бежать по ровной и гладкой поверхности было все же легче, чем попадать ногами в полузамерзшие лужи или перескакивать через чахлые кусты.
Вскоре он обнаружил, что главный враг — вовсе не замерзшая земля, не закоченевшие ноги и даже не сам холод, с которым он отчаянно боролся, стараясь согреться на бегу, а разреженная атмосфера, малопригодная для дыхания, какой она всегда и бывает на высоте больше трех тысяч метров на уровнем моря. Каждый глоток кислорода давался с большим трудом, обжигая легкие и вызывая мучительное удушье и неотвязный звон в ушах, отчего казалась, что голова вот-вот лопнет и разлетится на тысячу осколков.
По этой причине, когда наконец-то мертвая и отвратительная пустошь стала мягко понижаться к лощине, а снег — быстро исчезать, у канарца вдруг появились новые силы и вернулась прежняя ловкость. Он громко и ликующе вскрикнул, прибавил ходу и пролетел по склону, к первым деревьям, виднеющимся на горизонте.
Темное лицо Уголька уступило место в его памяти бледным чертам Ингрид Грасс, и он вдруг ошеломленно осознал, что на самом деле бежал ради спасения своей любимой. И потому, когда он наткнулся не невидимый камень и до крови разбил лодыжку, то даже не застонал.
Он будто не чувствовал боли, а также жажды или усталости, лишь страх, что не сможет вовремя взять под контроль собственный разум, превратившийся в машину, способную лишь двигать тело вперед.
Деревья тянулись к нему, словно огромные дружеские руки, будто стремясь защитить, и на миг он поверил, что судьба наконец сменила гнев на милость.
12
Сьенфуэгосу понадобилось более двух часов, чтобы восстановить силы.