Уголек
Шрифт:
— Вот дерьмо!
Туземец в свое время предупреждал его, что это несчастье рано или поздно случается почти с каждым из лесных обитателей, ибо никогда не знаешь, где может подстерегать это мерзкое колючее растение, с виду почти неотличимое от обычных кустов, чей едкий желтый сок вызывает болезненное и зловонное нагноение.
Да, Папепак предупреждал об этом, но вот говорил ли он, какое средство может помочь от подобной напасти?
Сьенфуэгос упал без сил и забылся глубоким сном.
Ему снилась
Негритянка неустанно звала его, уговаривала присоединиться к ней в каком-то месте, где больше нет ни страха, ни голода, ни усталости, а есть лишь блаженный покой, где всё кажется далеким и не имеющим значение, и канарец умолял ее показать дорогу в это благодатное место, потому что уже устал от вечных скитаний.
Потом ему снилась Ингрид, казавшаяся каким-то далеким размытым пятном, а рядом с ней — мужчина, которого он не мог разглядеть, но чей силуэт казался на удивление знакомым; а под конец приснился его превосходительство адмирал Христофор Колумб, наблюдавший за ним с вечно недовольной и хмурой усмешкой.
Во сне он начал кричать, чем вконец озадачил нескольких обезьян, удивленно за ним наблюдавших. Однако, убедившись, что огромный волосатый зверь совершенно безопасен, они настолько осмелели, что даже устроились у него на плечах, собираясь поискать блох в рыжей гриве.
Когда новый приступ боли заставил его открыть глаза, солнце уже стояло в зените, и тут внезапное озарение заставило Сьенфуэгоса вспомнить о том чудесном средстве, о котором рассказывал его крошечный друг, когда однажды оцарапался об эту колючку.
Он огляделся и снова пополз, стиснув зубы и едва не завывая от боли, пока, наконец, не добрался до подножия столетнего тополя, где под грудой опавших листьев обнаружился заветный гриб, в котором так нуждался. Он осторожно снял с него шкурку, размял мякоть в кашицу и смешал ее с небольшим количеством глины, а потом нанес полученную массу на поверхность раны, которую затем накрыл сверху двумя большими листьями и крепко обмотал лианами.
После этого он снова свалился без сил.
Три долгих дня прошли в бесконечных страданиях, тоске и непреодолимом оцепенении, и в конце концов он пришел к выводу, что никогда не поправится.
Но странная мазь явно обладала чудодейственной силой, и вскоре он выздоровел после единственной в жизни болезни, хотя в итоге его разум слегка затуманился, и Сьенфуэгос брел, не разбирая дороги и позабыв об осторожности, в полнейшем безразличии к тому, что туземец или какой-нибудь зверь может довершить то, что не удалось лихорадке.
Он устал бороться за выживание ради любви к ждавшей его где-то далеко-далеко женщине, а превратился в существо, бредущее по лесу, не зная, какая судьба ему уготована.
Образ Ингрид, стоящей рядом с таинственным незнакомцем, показался Сьенфуэгосу настолько реальным, что с
Когда он понял, что больше не имеет никаких причин для возвращения на родину, его охватила глубокая апатия. Мысль о том, что он стал изгоем, который не может утешиться даже воспоминаниями о любимой женщине, крайне его удручала.
И он продолжил бесконечное путешествие по диким холмам, больше не беспокоясь о том, кто повстречается на пути. И неделю спустя, прихрамывая, наткнулся на лесной поляне на сморщенную и беззубую мумию, неподвижно, словно каменное изваяние, сидящую под деревом, будто она веками не сдвигалась с этого места.
Ее груди свисали до самого пупа, а сама она казалась обтянутым кожей скелетом с редкими пучками жестких волос, подрагивающими на сером, почти лысом черепе. Руки, похожие на крючья, заканчивались твердыми и острыми когтями, которые вполне могли выпустить человеку кишки — если бы, конечно, у столь хрупкого существа хватило бы для этого сил.
Несомненно, это создание принадлежало к женскому полу, о чем говорили ее уродливые отвислые груди, зато крошечные глазки искрились таким лукавством, что больно было смотреть.
— Иди сюда! — это было первое, что она сказала, едва увидев Сьенфуэгоса, говорила она на карибском диалекте, обильно разбавляя его словами из языка купригери. — Я тебя заждалась.
— Ты что, ждала меня?
— С тех пор как народилась луна.
— Ты ясновидящая?
— Акаригуа всё видит, всё слышит и всё может.
Канарец присел на корточки рядом с женщиной и оглядел ее с интересом.
— Ты колдунья? — спросил он и после молчания, явно означающего согласие, добавил: — Из мотилонов?
— Я родилась в племени чиригуано, но мотилоны взяли меня силой и подарили множество детей, а потом продали племени пемено. Те дали мне еще детей. Затем пемено вернули меня чиригуано, а те от меня отказались, — сказала она хрипловатым и низким голосом. — Теперь я не принадлежу ни к одному племени.
Сьенфуэгос многозначительно обвел руками вокруг и спросил:
— Мотилоны?
Старая мумия едва заметно кивнула.
— Мотилоны. Скоро ты умрешь.
— А ты?
— Я Акаригуа. Меня они боятся. Я прихожу и ухожу.
— Ясно... Старая колдунья ходит, где пожелает. Ты можешь мне помочь?
— С чего бы это? — небрежно ответила уродливая старуха. — Ты мне не сын и не внук. Из какого ты племени?
— Я с Гомеры.
Женщина с явным интересом осмотрела его с головы до пят, поскольку, вероятно, никогда в жизни не видела такого огромного и сильного человека, и в конце концов одобрительно кивнула.