Уинтер-Энд
Шрифт:
Бен кивает, отпивает кофе.
— Ужас. Такие хорошие были люди, оба. — Он кивает сам себе. — Вообще-то они, когда уезжали, оставили у меня кое-что. Пару коробок — скорее всего, со всяким ненужным хламом. Хочешь, забери их.
— Конечно.
Он допивает кофе, шарит по карманам в поисках мелочи.
— Давай я подвезу тебя к моему дому, и ты их возьмешь.
— Если вас это не затруднит.
— Я на пенсии, сынок, — говорит он, когда мы выходим на улицу. — Мне теперь спешить некуда. А ты чем занимаешься?
— Вы разве
— Я нынче слухов почти и не слышу, — говорит Бен. — Все больше свой фургончик чиню. — Он указывает на стоящий у обочины старенький, но ухоженный жилой фургон. — Или рыбу ужу. Вот доживешь до моих лет, обнаружишь, что времени у тебя на слухи хоть пруд пруди, да только интересны тебе лишь те, которые тебя самого касаются.
Я усмехаюсь:
— Мне казалось, что старшее поколение только и знает что сплетничать, сидя на крылечке.
— Ко мне это не относится, сынок. Я, если что и услышу, при себе держу.
Двухэтажный дом Бена стоит на проселке, что тянется от северного конца Олтмейер-стрит. Когда мы подъезжаем к нему, я вижу свисающую с дверной ручки картонку, на которой написано от руки: УЕХАЛ НА РЫБАЛКУ. Глядя на табличку, я лишь качаю головой, а Бен вылезает из фургончика, отпирает дверь. В городе побольше Уинтерс-Энда и не таком спокойном эту табличку можно было бы заменить другой: ГРАБИТЕЛЬ, В ДОМЕ НИКОГО. БЕРИ ЧТО ХОЧЕШЬ.
Внутренность дома отличается условной опрятностью холостяцкой обители. Впрочем, у него имеется и свое, особое лицо — жилья, в котором многие годы прожил одинокий человек.
— Не бог весть что, — говорит, словно прочитав мои мысли, Бен. — Но мне хватает.
— Мне нравится, — отвечаю я. — Здесь лучше, чем у меня в Бостоне.
Мы поднимаемся на второй этаж, и, как это бывает со мной в чужих домах, я вдруг чувствую, что утратил способность ориентироваться в пространстве. А Бен, вскарабкавшись на чердак по приставной лестнице, дергает за шнурок, включает лампочку и говорит:
— Коробки где-то тут.
Тени рассеиваются и разбегаются по углам, как тараканы, потревоженные внезапным ярким светом. Они прячутся за мешки и коробки, ожидая, когда весь пол чердака снова будет отдан в их распоряжение, а мы бродим среди обломков жизни Бена, отыскивая то, что оставил здесь мой отец.
В конце концов Бен находит две покоробившиеся картонные коробки. Я кладу на них ладони, и в груди у меня что-то сжимается. Мне очень хочется узнать, что в них находится, однако я не позволяю себе вскрыть их сразу. Может быть, там лежит что-то очень личное. И я говорю себе, что лучше спустить их с чердака вниз, где больше света.
В первой коробке, более тяжелой, я обнаруживаю два школьных ежегодника, стопки юридических документов, связанных с работой отца, и несколько
Я погружаюсь в воспоминания об озере Клэй и иных местах, в которых бывал с отцом. Прошло столько лет, а я все еще помню, как он в первый раз взял меня с собой на рыбалку.
Я вижу плещущую под моими ногами воду в солнечных бликах. Искорки света играют на каждой волне, ударяющей в старенький деревянный причал. Я сижу на нем, прислонясь спиной к сумке-холодильнику.
— Тебе тут не скучно?
Я оборачиваюсь к отцу. На его лице смесь заботы с надеждой, что рыбалка, продлившаяся пока всего лишь день, еще не успела надоесть мне до смерти.
— Мне хорошо, — отвечаю я и для вящей убедительности слегка взмахиваю удочкой, которую держу в руках. — Просто на воду загляделся.
Отец улыбается:
— Она завораживает, верно? Мне нравится смотреть на озеро под солнцем. Здорово успокаивает.
— Угу.
— Так хорошо иногда удрать сюда от всего.
— А мама почему с нами не поехала? — спрашиваю я, демонстрируя присущее шестилетнему мальчишке понимание тонкостей супружеской жизни.
Папа улыбается:
— Для нее это не такой отдых, как для меня. А что, одного меня тебе мало?
— Да нет. Слушай, а на обед мы себе что-нибудь наловим?
— Это не так уж и важно. Я с собой два стейка прихватил. — Он с заговорщицким видом склоняется надо мной. — Только маме об этом не говори. Предполагается, что я должен питаться правильно.
Я улыбаюсь, довольный тем, что у нас появилась общая тайна.
— Конечно, пап.
— В этом ящике за твоей спиной есть пиво. Достань-ка мне бутылку.
Я кладу удочку на деревянный настил, встаю, чтобы открыть сумку-холодильник. Дергаю за ручку, она не поддается, а когда поддается, я теряю равновесие — мгновение покачиваюсь на пятках, стараясь устоять, а после падаю навзничь в воду.
Холодно. От давления воды у меня гудит в ушах.
Потом мои ступни ударяются в каменистое дно и я встаю, пошатываясь, вода плещет мне в грудь, мокрая одежда кажется внезапно отяжелевшей. Я поднимаю взгляд и вижу на мостках папу, встревоженно склонившегося ко мне.
— Алекс! Как ты? — говорит он испуганно, едва удерживаясь, чтобы не закричать.
— Ничего, — отвечаю я, чувствуя, как мокрые волосы липнут к моему лбу.
С мгновение он стоит, глядя на меня, потом подавляет смешок и, увидев, как на моем лице вспыхивает детская обида, говорит: