Уинтер-Энд
Шрифт:
— Привет, Николас, — говорю я. — Или мне следует называть тебя Мэтью?
— Ты наконец-то докопался до истины, братец. А я все гадал, сколько времени у тебя это займет.
Дрожь, не имеющая никакого отношения к моей промокшей от дождя одежде, пробирает меня, когда я наконец всматриваюсь в приколотые к стенам бумажки. В фотографии, газетные вырезки, отпечатанные и написанные от руки заметки. Черно-белая фотография из ежегодника моей школы соседствует со статьей о бейсболе, вырезанной из газеты моего университета. Под ней — фотография, сделанная на церемонии вручения дипломов. Затем
— Как ты узнал о моем приходе? — спрашиваю я.
Сухой смешок.
— Улыбнись, братец. За тобой наблюдает скрытая камера.
Я приглядываюсь к тому, что принял за телевизор — на самом деле это монитор системы видеонаблюдения, вплотную к которому стоит телефонный аппарат. Рядом с динамиком телефона светится красная лампочка. Из этого-то динамика и доносится голос Ника. На экране виден мой стоящий под дождем «корвет». Должно быть, Ник, обнаружив, что я приближаюсь к дому, набрал номер телефона коттеджа на своем сотовом и ждал, когда я осмотрю его гнездышко и обнаружу историю своей жизни, развешанную по стенам на манер охотничьих трофеев.
Оторвав взгляд от экрана, я замечаю две цветные фотографии, образующие сердцевину сооруженного Ником фотомонтажа. Первая — крупный план надгробий моих родителей. На второй видна группка одетых в черное людей, большинство из них смотрит в сторону от объектива. Священник, тоже в черном, читает что-то из переплетенной в кожу книжки, которую держит в руке. А рядом с ним стою я, сцепив ладони и глядя на два одинаковых гроба с единственным венком на каждом.
— Ты, может быть, и сын моего отца, Мэтью, — говорю я, глядя на эти фотографии, — но мне ты отнюдь не брат.
И тут я слышу за спиной не то шелест, с которым открывается ведущая к спальням дверь, не то шорох шагов по ковру.
Я резко поворачиваюсь, но кулак Ника врезается в мою челюсть. Я чувствую, как во рту моем подаются два зуба, а сам рот наполняется кровью, и, отлетев к стене, врезаюсь в нее спиной. И, прежде чем я успеваю ответить на удар, Ник бьет меня в солнечное сплетение, и я, задохнувшись, кулем оседаю на пол.
— Я мог убить тебя и раньше, Алекс, — говорит он и всаживает мне в ребра носок своего ботинка. — Когда ты вылезал в Майами из обломков машины, я подумал: не прикончить ли и этого?
— Почему же не прикончил? — хриплю я, ощущая, как по моему подбородку стекает кровь. Признание Ника в том, что это он убил моих родителей, вкупе со сделанными на их похоронах фотографиями, вызывают в моей душе боль и гнев. Пистолет непонятным образом так и остался в моей руке, однако у меня нет сил даже на то, чтобы приподнять его.
— Я решил побольше выяснить о тебе — о брате, которого никогда не знал и который проживал жизнь, по праву принадлежавшую мне.
— Я
— Грехи отцов, Алекс, — отвечает он и снова пытается врезать мне ногой по ребрам, но я машинально подтягиваю колени к груди, и удар приходится по голени.
— Ты не должен был убивать отца, сукин сын!
— Возможно, однако в то время мне не удалось придумать приемлемую альтернативу. Кроме того, со всеми остальными я к тому времени уже поквитался. Только Валленса и оставил, решил, что он сможет пригодиться мне, когда я соображу, что делать с тобой.
Он поворачивается, отходит к своей настенной выставке. Я замечаю торчащую из-за часов на камине рукоять пистолета, до которого ему — оттуда, где он сейчас стоит, — ничего не стоит дотянуться.
— На этой стене вся твоя жизнь, Алекс. Университет, ФБР, лечение, работа в частном сыскном агентстве. Твои родители.
Я ухитряюсь подняться на колени, преодолевая боль в ребрах.
— И что?
— После нервного срыва твоя карьера отправилась на помойку. Родных у тебя не было — не считая меня, конечно, — друзей раз, два — и обчелся. Я не мог уничтожить твое прошлое, однако мог выкопать несколько старых тайн, которые уничтожили бы то, что о нем помнили люди. — Он с улыбкой оглядывается на меня. — После того, как все узнали бы, что натворил наш отец, от его репутации остались бы рожки да ножки.
Я упираюсь спиной в стену и встаю на ноги.
— Чушь, Мэтью. Ты арестован, — говорю я и навожу на него пистолет, держа его для верности обеими руками. — Положи ладони…
— Из-за твоего отца умерла моя мать, ни в чем не повинная женщина. Из-за него же и из-за людей, покрывавших его, меня годами унижали типы вроде Гарнера. Ты хоть представляешь себе, что это такое?! — выкрикивает он. — Однако с тобой я еще не закончил. Мне нужно, чтобы ты сделал для меня кое-что.
— Заткнись и положи ладони на голову, пока я не продырявил ее!
Он делает короткий шаг вперед, улыбается:
— Давай, Алекс. Убей меня. Никто же не увидит.
— О чем ты, черт побери, говоришь?
— Я хочу, чтобы ты стал убийцей, несостоявшимся копом, застрелившим безоружного подозреваемого ради собственного удовольствия. — Голос его, в котором в равной мере смешаны озлобление и гордость, звучит теперь громче. — И ты получишь наконец все то, что выпало на мою долю. Получишь жизнь, о которой не стоит и упоминать. Ты будешь сидеть в ней, как в яме, вечно размышляя о том, что все могло бы сложиться иначе. Не знаю, удастся ли мне понаблюдать за тобой из места, в которое я попаду, однако, когда и ты доберешься до ада, мы сможем сравнить наши впечатления.
— Положи свои поганые руки за голову.
— Я убил твоих родителей, отца и мать. Ты даже не представляешь, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы наверняка врезаться на том перекрестке в твою машину, да еще и на скорости, которая позволяла прикончить их обоих. Я даже заплатил одному мальчишке, он засел в двух кварталах оттуда и позвонил мне, когда ты проехал мимо него.
Я смаргиваю пот, затекший мне в уголок глаза, стараясь сосредоточить все внимание на стоящем передо мной человеке.