Указка
Шрифт:
— Ворота открывать нельзя.
— Да поняли все уже… — буркнул кто-то.
Милиционер, видимо, ободрился этим пониманием своей пьесы и продолжил:
— Где хозяин склада? Когда он приедет? Надо ему позвонить. Нет, застрелить ее я не могу. Что еще за стрельба? Кино насмотрелись про крутых американцев? У меня все патроны сосчитаны. Выдают под расписку. Что я в управлении скажу? Подумают — продал… Ну, так и быть. Санек, свяжись с управлением, спроси, можно один выстрел сделать?
Под неодобрительный гул толпы Санек связался.
— Ну, я говорил, что не разрешат? — обернулся к толпе милиционер и сделал глоток из
Скромный милиционер надвинул фуражку на затылок, вытер пот и подошел к воротам. Раздалось шипение баллончика, и прозрачное облако окутало морду собаки, отчаянно пытавшейся добраться до Лехи. Это не возымело эффекта. К несчастью, сквозняком из окошечка газ снесло на толпу любопытных; сразу зачихали, закашляли, заматерились. Леха невозмутимо отошел назад и вытер пот.
Снова раздался протяжный крик о помощи. Потом секунд пять мучительной тишины, и снова хриплый лай.
— Какие еще нужны доказательства, что ваша теория неверна? — вполголоса произнес Пол.
— А сейчас вы о чем? Снова о цинизме? Так это ваша теория, не моя.
— О, цинизм — чертовское качество личности… но я о другом. Помните, я утверждал, что не во всех странах и городах имеет место то печальное обстоятельство, из-за которого мы здесь, но эта местность целиком подвержена этой заразе? Вы тогда сыпали возражениями, что город — сущность организованная, и хотя бы власть обязана обладать высокими качествами, не характерными основной массе населения? Вот моя теория: то, из-за чего мы здесь, не распределяется равномерно, а сосредоточено в пределах одной местности, одного или нескольких человеческих сообществ. И именно власть изначально подвержена этому.
— Постойте, постойте! Я тогда не сказал — высокими свойствами. Я употребил слово «особые», намекая на непохожесть организатора на организуемых. При этом он не обязан обладать большей нравственностью, знаниями, провиденциальностью стремлений, высотой духа. Ему достаточно большей силы и решительности и общей гуманности, из которых складывается его авторитет. Ну и немного харизмы… Но я не имел в виду какой-то конкретный город, тем более этот. Так, простые рассуждения…
Пол хихикнул.
— Ну, тогда я вас не вполне понял… Нет, вы посмотрите на них! Эти доблестные гвардейцы с минералкой не обладают никаким преимуществом перед остальными. Сила, решительность? С их-то пронумерованными патронами? Гуманность? Не смешно, а просто нелепо. Этому их полковники не учили. Вы посмотрите на эту власть. Как она беспомощна и дырява!.. Эй вы, черти! — внезапно придя в ярость, крикнул он милиционерам. — Да вызовите вы «скорую помощь», не ждите, пока откроются ворота. Помрет ведь!.. А что о харизме… Вы знаете, если нас приведут в дом, где будут одни уроды, мы обязательно начнем искать наименее противного нашему взгляду или хотя бы самого маленького. Если некуда будет смотреть, мы будем смотреть на него и, обреченные жить в доме уродов, будем стремиться к нему в компанию. Так, во всяком случае, поступили бы нормальные люди, с неизвращенным вкусом и воспитанием… Конечно, — спохватился он, — подразумевается, что все уроды обладают абсолютно равными характерами и жизненным опытом.
— Можно еще закрыть глаза, — предложил Илья.
— Многие здесь так и делают. Но нам их не отыскать, потому что человека заметно — говоря
Ворота стали открываться только через полчаса, когда стих собачий лай. Напряжение в толпе моментально возросло. Сначала непонятно было, куда делась собака, но потом увидели — она все-таки забежала в клетку. Сторожиха, видимо, подкралась и заперла ее. Это была маленькая толстая старуха, красная и зареванная. Открыв ворота, старуха набросилась на милиционеров.
— Кастраты! — завопила она. — Беспомощные кастраты! Чего вы приехали — глазеть? Так это я сама могу. Сестра умирает, а эти козлы тут считают свои патроны! Да-да, все слышала! Надо было выпустить на вас собаку, небось тогда не стали бы звонить своему главному кастрату!
Милиционер ловко вывернул ей руку и успокоил.
Своим методом.
И, наконец, дождались врачей. К тому времени Илья перевязал раненую женщину кусками полотенца и гладил ее по голове, успокаивая. Милиционеры пили минералку и курили. Толпа понемногу расходилась. Когда раненую клали в машину, милиционер с минералкой сказал:
— Поехали, еще купим сигарет.
— А старуху так оставим? — спросил Санек. — Она нас козлами назвала.
— Да поехали! — позвал Леха. — Охота вам возиться с ней… Скоро серия «Ментов» пойдет — можем не успеть.
Люди уходили прочь, сначала через дворы, мимо двухэтажек с отведенными под мокрое белье ржавыми балконами; через двор сгоревшего детского сада они вышли на пустырь и отыскали тропинку, которая сужалась с каждым шагом.
— Так научишься испытывать жалость к чужим! И можно не ставить себя на место этой обозленной сторожихи или ее сестры, достаточно лишь чувствовать их рядом и умом понимать их страх перед собственным бессилием, — говорил Илья. — Их жизнь — не прямая улица, а темная галерея дворов, по которым машина едва пройдет, сдирая краску с кузова, а бессилие приходит, когда отказало рулевое управление… Кстати, человеческую жизнь напоминает любая улица. А мы сейчас вдалеке от улиц. И я хочу все-таки получить от вас ответ…
Его спутник не обратил внимания на последнюю фразу. Он произнес с горячностью:
— Жалость — это чувство в тебе и для тебя. Иногда она нужна и другим, но в основном она для того, чтобы не чувствовать себя чертом. Батюшки, мне его жалко, значит, какой же я хороший человек! Но она должна помогать тебе приобретать позитивный опыт.
Люди ушли от голосов и шума автомобилей и остановились между заводским забором, над которым жужжали насекомые, и уже знакомой им железнодорожной линией, которая сделала петлю и повернула к югу.
— И снова вокруг только запустение, — говорил Илья. — Тупик жизни. Чем-то напоминает нашу родину. И хотя солнце согревает нас, и зацвела железнодорожная насыпь, не отпускает это знакомое ощущение пустоты и холода.
— Нам теперь все будет напоминать дом, — ответил Пол. — Он у нас в мыслях постоянно, слишком долго мы прожили среди людей, в относительной безопасности. И невелика вероятность нашего скорого возвращения… Кстати, куда мы зашли? Я уже перестал ориентироваться…
— Тогда я осмотрюсь, — сказал Илья. — Не ходите за мной, вдвоем мы запутаемся в зарослях.