Указка
Шрифт:
Соседом моим в купе был офицер. Он угощал меня картошкой. Рассказывал про жизнь. В частности, про то, как он живет в далеком приграничном районе. Я не сразу привык к его манере разговора. Ради эксперимента я пять минут его слушал, глядя на часы. Защитник Отечества весело исповедовался матерными словами. Получалось в среднем двадцать шесть таких слов в минуту. Думаю, враг, заслышав его, захлебнется этим потоком раньше, чем его настигнет пуля.
— Ездим к границе на бэтээре, — сладко делился офицер. — За границей косули еще непуганые… да и вообще. Их там больше в десять раз, чем на нашей стороне.
— А с другой стороны границы есть реакция?
— Да ты что! Там одни чурки живут, они границу не держат. Вообще, на кой эта граница? Там леса одни да горы. Но генералы-то не дураки сворачивать все это дело. Они и сами любят охотой побаловаться. Раз приезжает генерал, говорит: везите. Ну, нормально, водки взяли, как обычно. А мужики недоглядели, ну и упился он в жопу. Автомат схватил и давай палить во все стороны. Я, говорит, стадо бизонов вижу. А если какая-нибудь тварь подойдет, то всажу ей весь рожок прямо в ряху. Ну мы оставили его там, отъехали метров на двести, чтобы погулял мужик, в себя пришел… Мы же понимаем, устал на работе. Потом приезжаем, покрутились-покрутились — нет его нигде. Ну, мы на заставу — а что говорить, не знаем. Ну, один летеха ляпнул, что его чурки в плен взяли. Думаем, не найдется — так и сообщим в центр, все организуем, будто бой был там… Не говорить же правду? А этот пидор-генерал на соседнюю заставу пешком пришел ночью… Вот прикол был! Выходит он из темноты с автоматом и давай орать: «Совсем обленились! Генерал за вас должен в одиночку границы обходить!» Мужик нормальный оказался. Все, говорит, понимаю — сам виноват. Еще, сказал, к вам приеду… но не приехал.
Офицерское братство! — закатив глаза, продолжает мой сосед. — Выше него ничего не придумано. Я на войне был. Там все на нем держится, на братстве этом. Иначе бы чурки давно одолели, заставили бы вести переговоры.
Чурки! Они вообще не люди. Их бабы — не бабы, а подстилки; за банку тушенки готовы отдаться. Ну, мужики пользуются, конечно — а как без этого? Иначе там скоро и народа не останется: все вымрут, а новые не народятся. Выселить бы их оттуда в какую-нибудь глушь, пусть там торгуют своими наркотиками. Да, а ты думал? Они же все наркотиками торгуют и детей своих заставляют. Да детей и заставлять не надо, такая там, видите ли, национальная традиция! Культуры у них никакой. Ничего не умеют, только воруют. А язык!.. Попробуй, сформулируй на их языке бином Ньютона! Не сможешь, вот такой у них ломаный язык.
Я не выдержал:
— А ты попробуй его на великодержавском сформулировать, если такой культурный… Прямо сейчас!
Он осекся и оглядел меня новым взглядом. Холодно и иронично, как он думал, а на самом деле — с пьяным озлоблением.
— Вот на войне мы таких, как ты, убивали, — процедил он. — Раздражаете вы нормальных людей. Такой начнет чего-то там о равенстве народов, умные слова говорит, видите ли, а сам лох лохом. Привяжем его к четырем грузовикам и — в разные стороны.
Я переселился в другое купе, незанятое.
Ночью пересекли границу с республикой Окраиной. Долгие стоянки, таможня, синие фонари в окно… А спать хочется! Неужели я смогу подняться и выйти на трассу?
Я уже приехал в теплые края. Погранцы изучают мой паспорт.
— Национальность?
— Великодержавец.
— Оружие? Газовое, холодное?
— Ножик. Девять сантиметров. Показать?
Неужели ты думаешь, что я покажу двуручный отравленный ятаган, которым вчера покушался срубить президентскую голову? На вот тебе ножик в законе, я им режу огурцы (но ты не бойся). Девять сантиметров, без кнопки.
— Отдыхайте, — прощает меня погранец.
Я недолго лежал с закрытыми глазами. Бац — опять сыщик. Широкие плечи, открытое лицо, уверенный прищур. Раздвоенный подбородок.
— С какой целью едете?
— Туризм.
— Где будете жить?
— У друзей.
— Оружие есть?
Надоело про ножик.
— Мне оно не нужно, — рассеянно отозвался я.
Он приблизил лицо.
— Травкой балуешься? Перевозишь через границу?
Таким тоном говорят, когда ожидают услышать покаянные рыдания. Если бы он добавил: «Только правду, сынок», я бы не выдержал и зарыдал.
— Нет, — ядовито, давая ему понять, сказал я. Сразу пропал огонек. Грузно ссутулившись, старый военный резко и молча вышел из купе. Признаюсь, мне было неловко за его вероятную скупую слезу.
Мы проехали по нейтральной территории до городка, где грелись теперь уже окраинские вояки.
… Помню, когда я был малышом, мы с мамой были в цирке. Мы сидели в первом ряду. По барьеру бегал ленивый размашистый гепард — хоп, хоп, хоп. Я трусил из-за гепарда и скнырил, впрочем, гепарда быстро убрали. Выскочили клоуны. Я потянул маму за локоть и спросил на ушко:
— Мама, а клоуны понимают, что они смешные?..
— Один понимает, а другой обижается…
Кстати, от косметики первого ряда или от рези прожектора у гепарда из глаз текла равнодушная слизь.
Дверь — бац ручкой, всем оставаться на местах — бац! Это круглый пожилой окраинец. Обрадовался мне.
— О, хлопец! Один едешь? Оружие, наркотики? Лишняя валюта? Цель поездки?
— Ничего нету. Даже цели, — признаюсь ему.
Под его фуражкой пробегает тень. Я преданно смотрю ему в глаза, смеюсь, стараясь загладить вину. Он доверяет мне.
— А сколько это — лишняя валюта?
— Не знаю, сколько ее у тебя, лишней, — парирует погранец. — Счастливого пути!
«Ого!» — думаю.
Кстати, я ведь уже за границей. Еще несколько лет назад это не было заграницей, но вот… Что-то во всем этом есть бестактное, не правда ли? Словно залез сестре под юбку…
Моя первая — желтая.
Я мысленно ласкаю ее теперь.
«Я так долго ждал тебя. Целых двадцать минут».
Четверть часа я почему-то стоял с рюкзаком за спиной. Потом уныло разбил лагерь, прислонив к рюкзаку гитару. Внешне я уверенно улыбаюсь уголками рта. На автобусной остановке подмигнул девчонкам (счастливы). Но на душе моей скребут котята. Они сомневаются.